«Неужели настолько опередил нас, что снег прикрыл колею? — подумал Фируз встревоженно. — И всегда-то носится как сумасшедший, а сегодня выпил еще. Не случилось бы беды…»
Глянув в боковое зеркальце, он увидел позади ярко светившие фары второй машины и прибавил скорость.
Начался небольшой подъем. Старенький грузовик с натужным ревом глотал километры заснеженной дороги. Иногда налетал порыв ветра, засыпал лобовое стекло пригоршнями снежной пыли, кружил ее перед фарами, а потом, словно передумав, гнал низом по дороге, развеивал в белесой мгле, накрывшей степь.
Фируз устал за день и сейчас чувствовал, как плечи, руки, спина деревенеют. Дрожащие лучи фар, вспарывая темноту впереди, словно тянули за собой машину. Однообразие дороги усыпляло. Фируз знал по опыту, что в такие долгие поездки, да еще в зимнюю ночь, усталость клонит ко сну, одолевают воспоминания. Оставаясь за рулем, мысленно он уносился далеко, был с теми, кого любил…
Странно, но, держа в руках баранку и привычно следя за дорогой, он почти никогда не вспоминал мелкое, неприятное, враждебное и людей, которые приносили это в его жизнь. Он думал о своей матери, которую никогда не видел, и о своем отце, о товарищах по армии, с которыми переписывался, О своей приемной матери тетушке Шарофат и о том, что он правильно сделал, не оставив ее теперь одну, о приятелях, о Сафаре, дяде Хидояте и его историях… Но больше всего он думал о Назокат.
В такие минуты он часто представлял ее — то девочкой в школе, то такой, какой стала она теперь, — красота ее сделалась мягче и как бы приятнее, теплее… Вот она идет с Рустамом по улице… вот оборачивает к Фирузу смеющееся лицо в кинотеатре… Вот они одни в полутьме ее комнаты, полуприкрытые ресницами глаза, разметавшиеся волосы… Он будто наяву слышал ее голос, и сердце его рвалось туда, к ней, в тепло и тишину ее дома, к ее любви и к ее ласке. Волна нежности охватывала его и придавала ему силы, он чувствовал, что все может сделать для нее, и дальняя дорога уже не казалась такой трудной.
На подъемах, когда свет фар не упирался в дерево, скалу или холм, а уходил вверх, высвечивая лишь мириады снежинок или истаивая в бесконечной черноте ночи, к Фирузу приходило особенное чувство нереальности происходящего. Ему казалось, что машина замерла в ровном тарахтении мотора, а лента дороги, словно пробудившийся внезапно зверь, ожила, и мчится навстречу, и кидается под колеса, и уносится куда-то дальше, назад… Фируз встряхивался, протирал глаза, закуривал, а то принимался тихонько напевать или читать вслух полюбившиеся стихи.
Он потянулся, расправляя затекшие плечи, крепко потер ладонью ноющую шею. Бросил взгляд в боковое зеркальце — Сафар следовал за ним в нескольких десятках метров. Чтобы прогнать сонливость, Фируз стал читать вслух:
К полуночи они были у въезда в ущелье Охувон. Снег, ограничивавший видимость даже и на равнине, здесь, казалось, валил еще гуще. Дорога пошла тяжелая, извилистая, неровная… Фируз сбавил скорость. Свет машины Сафара то и дело терялся за поворотами, за выступами скал. Накопившиеся за день усталость и напряжение дороги давали себя знать — Фируз выкурил одну за другой несколько сигарет.
Теперь фары его машины высвечивали то заснеженную скалистую стену ущелья, величественно неприступную, глядевшую на человека с равнодушием сильного, то черный провал пропасти. На одном из крутых поворотов в свете фар мелькнул борт съехавшего с дороги и уткнувшегося в груду камней грузовика.
Фируз резко затормозил. Грузовик стоял, накренившись, темный и безжизненный.
«Неужели Насир?!»
Он осветил машину фарами. На заднем борту красовалась надпись: «Дорога — не космос!» Фируз похолодел. Он съехал с дороги, подвел машину поближе к грузовику, выскочил из кабины.
Радиатор машины Насира был помят, дверцы кабины закрыты, но стекла вылетели. Из черноты кабины лился сладкий голос магнитофонного певца: