— Смотри, Фируз, радуга! — радостно вскрикнула Назокат.
Дорога свернула к въезду в ущелье Охувон, и Фируз увидел: над дорогой, над степью, над зеленым подножием скал, над горной тесниной сиял огромный сказочный лук, собравший все цвета земли и неба.
— По-моему, на свете нет ничего красивее радуги, — тихо сказала Назокат.
Фируз погладил ее волосы.
— А ты красивее…
— Мама говорила, что если на пути человека встанет радуга и он достигнет ее, то будет счастливым.
— Посмотри, как она близко. Кажется, протяни руку — и коснешься.
Назокат задумчиво улыбнулась и прижала к себе Рустама.
— Гляди, сынок, видишь, радуга, ее называют луком Рустама… Это твой лук, сынок! Ты у нас будешь очень счастливый. Этот лук — знак, что дорога наша будет светлой.
Фируз посмотрел на Назокат и на ее сына — тот, не мигая и чуть приоткрыв рот, удивленно смотрел на цветной лук, под которым стрелой уходило шоссе, — и подумал: «А на самом деле, что там впереди?..»
1973—1974
Перевод С. Шевелева.
РАССКАЗЫ
И СНЕГ СОЙДЕТ
Дверь была приоткрыта. Через широкое окно, занавески которого раздвинули, на ковер падал столб солнечного света.
Сангин Рамазон, человек пенсионного возраста, приземистый и грузный, удовлетворенно вздохнул, вытер со лба пот и вновь уставился в окно с блестящими, будто отполированными солнцем стеклами. Голые ветви деревьев, снег на которых стаял еще вчера, в этот один из последних зимних дней словно бы оживали и предавались неге. Весело перелетали с ветки на ветку воробьи, чистили перышки, легко встряхивали крылышками. Кусок неба над деревьями, видимый отсюда, из глубины комнаты, тоже казался чище, голубее и выше вчерашнего.
«Вроде бы конец зиме», — подумал Сангин Рамазон.
Он прочитал над дастарханом благодарственную молитву и, далеко отодвинув пиалу, протянул свои толстые ноги к чугунке, раскаленной местами от жара, с трудом подтянул голенища ичиг, тяжело поднялся.
— На дворе солнце, а угля не жалеешь!
— Рассвет был холодным. О Кариме беспокоилась, — не взглянув на него, произнесла жена, худая, прожившая жизнь женщина, которая только что вошла в комнату и принялась убирать дастархан.
— «О Кариме…» Каждый день только и слышишь про Карима, — пробурчал Сангин Рамазон. — Дышать уже нечем, э! — Он направился к двери, распахнул ее, затем, надев шапку и ватный халат, туго подпоясался зеленым шелковым кушаком. — Карим… Что бы с ним сталось? Негоже баловать ребенка. Пусть привыкает к трудностям. — Пригладив коротко остриженные седые усы, расправил под халатом жестко накрахмаленный воротник рубахи (эту хлопчатобумажную серую рубашку вместе с карманными часами две недели тому назад привез ему в подарок сын Самандар) и посмотрел туда, где только что сидел, уплетая завтрак. — Куда запропастились мои четки?
Женщина отнесла дастархан и осторожно положила его на низкий столик в переднем углу, близ двух больших сундуков, на которых чуть не до самого потолка громоздились разноцветные одеяла, курпачи и подушки; она положила его так бережно, словно это был не обыкновенный дастархан, а грудное дитя, и лишь потом оглядела комнату — четки лежали на подоконнике. Отдавая их мужу, она сказала: