Но это еще не были домбры. Старику же казалось, что какие-то живые существа принимают под его пальцами плавную и тонкую форму…
— Здесь все твои домбры, старик?
Он вздрогнул.
Напротив стояли два парня. Высокий рыжеволосый рассматривал его домбры. Другой, пониже, с черными кудрями, держал в руке портативный магнитофон.
— Я говорю, здесь все твои домбры? — повторил вопрос Рыжеволосый.
— Да, сын мой, все, — закивал головой старик.
— Вид у них что-то неважный.
Старику больно было слышать это.
— Что просишь?
— Сам назначай, сынок.
— Десять рублей. Не больше.
— Десять? Да за десять и чурку не купишь.
— Какое мне дело до чурок? Я домбру прошу.
— Пожалуйста, вот они. Выбирай любую.
— Да разве это домбры! Сам погляди. Ни цвета, ни блеска. Одно название…
— Ты сперва в руки возьми. Струн коснись, — перебил старик.
— Можно, конечно, но что толку. В общем, так: вот тебе десять рублей, и я выбираю. Не хочешь, пеняй на себя.
— Оставь. Поищи еще. Потом выберешь.
Капля дождя упала на лицо старика. Он забеспокоился, стал развязывать поясной платок, чтобы накрыть им домбры.
Сильный ветер гнал по небу облака.
«Может, стороной пройдет», — подумал старик и решил подождать.
Те двое ушли. Старик снова остался один. Разноголосо гудел базар, однако старик ничего не слышал.
«Конечно, жена была права. Нужно купить на свадьбу что-нибудь стоящее».
Если бы он мог выручить за свои домбры хоть сто рублей, то с теми деньгами, что сберег, было бы уже двести, А на двести рублей можно хоть и небольшой, но вполне приличный ковер купить. Да, но где его найти? Говорят, теперь ковер редкость. Тогда можно вместо ковра купить палас. Тоже неплохо.
Старик вспомнил о внуке, он вырос на его глазах. «И в кого Саидакрам такой мягкий и стеснительный?» Скромности на десять девчонок хватит. А какое доброе сердце! Как он на домбре играет! Только коснется струн, старику сразу же детство босоногое вспоминается и как батрачил он, оставшись без отца, на Табарбая от зари до зари.
Внук его тракторист. Хороший, говорят, тракторист. И только один старик знает, что настоящее призвание Саидакрама — домбра. В ней его талант. Были минуты, когда старик, слушая внука, не понимал — то ли это Саидакрам играет, то ли он сам…
Из армии Саидакрам вернулся осенью. Воздух благоухал от запаха зрелых яблок и винограда. К тому времени старик вместо одной домбры сделал шесть. И всякий раз, когда он заканчивал очередной инструмент, им овладевало сомнение: «Опять не та». И снова принимался за работу.
«Даст бог, теперь-то уж наверняка получится».
Закончив шестую домбру, он развел во дворе костер, чтобы хорошенько обжечь инструменты. Как ни убеждал его Мирзокарим позволить это сделать ему, старик не согласился.
— Дело непростое, — говорил сосед. — Тут без сноровки не обойтись.
Но старику стыдно было пользоваться чужой помощью. Сам хотел от начала до конца все сделать. Первые домбры у него подгорели с боков. Старик разозлился на себя, расколол их и бросил в огонь.
— Зря ты так, — пожалел Мирзокарим.
Старик даже не взглянул на соседа. И на старуху свою, которая наблюдала за ним, стоя поодаль, тоже не смотрел. С ужасом следил он за жадными языками пламени.
«А вдруг они съедают ту самую домбру!» От мысли, что своими руками сжег то, о чем столько лет мечтал, его бросило в жар, как будто не домбру бросил в огонь, а собственную душу.
— Бывает и хуже. Не надо убиваться, — успокаивал Мирзокарим, но старик не мог оторвать взгляда от огня.
Когда костер догорел и от его домбр осталась пригоршня пепла, он с трудом поднялся на ноги и, ссутулясь, словно кто-то взвалил на плечи непосильную ношу, медленно побрел в сад.
Несколько дней сторонился людей, даже со старухой не обмолвился ни словом. От бодрости, которая не покидала его с того утра, когда он свалил дерево, не осталось и следа. Старик был разбит. На месте радостно бившегося сердца он ощущал холодный тяжелый камень.
Старуха видела его горе и тоже страдала.
— Не теряй надежды, — говорила она, чуть не плача. — У тебя еще четыре домбры. Пропитаешь их пару раз льняным маслом, как сосед, прогреешь хорошенько на солнце, и заблестят не хуже зеркала.