Она еще долго смотрела сверху, переводя тоскливый взгляд то на селение, то на маленькое беззаботное стадо. Затем она зажмурила воспаленные глаза. Крик рвался из самого ее нутра и горячим узлом перехватывал горло. Немилосердная судьба! Ты не пощадила Свирепого — так пощади ее, хотя бы ради детей…
Проглотив горькую слюну, волчица повернула назад. Но вскоре боль стала жечь сильнее, и волчица со стоном улеглась под большим кустом. От травы тянуло прохладой, огонь в ране стихал, притупился голод. Покой охватил ее, и, положив голову на вытянутые лапы, она забылась в короткой дремоте.
Грохот грома разбудил ее, и она вскочила, дрожа от страха. Затем все вокруг озарилось холодным пламенем, и страшный звук раскалывающегося неба снова прозвучал над волчицей. Хлынул дождь. Поджав раненую ногу, она пустилась бежать, надеясь оставить позади ужасные раскаты и слепящие глаза зарницы. Но и гром, и молнии неотступно преследовали ее, заставляя припадать к земле и в отчаянии и злобе поднимать к потемневшим небесам оскаленную морду. Боль терзала волчицу, но она продолжала бежать.
Миновав тропу посреди арчовника и коротким рычанием дав понять, что помнит, что именно здесь настигла ее пуля, через некоторое время она очутилась возле черной скалы и втиснулась в маленькую пещеру у ее подножья. Как ни тесна оказалась пещера и как ни заливало ее водой, здесь все-таки было лучше, надежней, чем под сверкающим и громыхающим небом.
Она опять задремала и очнулась теперь уже от наступившей тишины. Выбравшись наружу, в разрыве редеющих туч она увидела солнце. Ливень прекратился. Еще свежей и ярче выглядела омытая дождем зелень арчовника, протянувшегося до самого обрыва в ущелье. По все еще затянутому небосводу со стороны горизонта пробегал ровный, сильный свет, озарявший вершины гор, поросшие арчовником склоны и каменистые овраги. Вновь в свои лучшие одежды наряжалась природа, и в другие времена всем своим существом откликнулась бы волчица на это радостное превращение. Но с новой силой накинулся на нее голод, острая боль дергала раненую ногу — и, воспаленными глазами озираясь вокруг, замечая сияющие капли на ветвях деревьев, прибитые ливнем цветы и веселую игру пробивающихся солнечных лучей, волчица не испытывала ничего, кроме глухой, давящей злобы. Не выходили из памяти оставленные в пещере волчата. Четыре дня ничего не было у них на зубах. О, если б Свирепый был жив! Быть может, и она не угодила бы тогда под пулю…
Отчаяние вновь охватило волчицу, и она горестно завыла.
9
Огонь в костре погас; теперь лишь слегка дымилась зола, на которой стоял медный чайник. Усмон Азиз сидел неподалеку, опершись на красивый туркменский ковровый хурджин, и острым ножом лениво обстругивал ветку арчовника. Мелкие стружки падали на землю у его ног.
Курбан и Гуломхусайн расположились по другую сторону костра. Только что перекусившие лепешками и запившие их чаем, они молчали, разглядывая горы и росшие повсюду арчовые леса. В дальнем конце этой очень широкой и хорошо защищенной от ветра горной впадины беспокойно фыркали кони. Вороной Усмон Азиза время от времени посматривал на хозяина, как бы приглашая его в дорогу.
Усмон Азиз, не поднимая головы, все тем же ленивым движением руки острым лезвием снимал тонкую стружку с уже истончившейся ветки и снова и снова пытался понять, как он мог, поддавшись призрачным надеждам, вернуться сюда, в эти родные, но сейчас ставшие чужими и даже опасными для него края. Дождь наконец прекратился, и светлело небо. Можно было отправляться дальше, в Нилу, но Усмон Азиз не трогался с места, и Курбан едва слышно шепнул Гуломхусайну, что хозяин, видно, невесел. Тот пожал широченными плечами, как бы давая понять, что в их положении есть о чем подумать.
Может быть, размышлял Усмон Азиз, я был уверен, что Ибрагимбек в конце концов достигнет цели? Или не захотел отставать от остальных, желающих в е р н у т ь родину? Или с неодолимой силой потянула к себе земля, на которой он родился и вырос?
Есть доля истины во всем этом; но главная причина все-таки в другом.
Теперь у него уже не оставалось сомнений в том, почему люди Ибрагимбека, едва появившись в Пешаваре, поспешили разыскать его и почему, перейдя реку, они снова принялись терзать этот и без того измученный край… Ибрагимбеком движет ненависть к той жизни, которая установилась здесь; а он, Усмон Азиз, — он лелеял в себе тайную мечту, что, быть может, не так крепко укоренилась новая власть и что все еще возвратится и потечет в прежних берегах.