— Эй, Усмонбай! — подал голос Анвар. — Отомсти и мне, твоему вчерашнему слуге Анвару Шермалику. Мурод! — окликнул он потом друга. — Вот встреча-то!
Мурод не отрывался от прицела — выбирал миг, чтобы отправить Усмон Азиза вслед за мулло Сулаймоном.
— Странная штука — судьба! — после недолгого молчания подал голос Усмон Азиз. — Один — убийца моего брата… Другой — сирота, сгребавший крошки с моего дастархана, — при этих словах, выставив руку с маузером из-за стены, он выстрелил в Анвара. — Зачем тебе оружие, сын Шермалика? Блюдолизом неверных стал? Странная штука — судьба! — повторил он, быстро перезаряжая маузер.
— Не судьба нас свела, а твои грязные дела! — крикнул Анвар.
Мурод его поддержал:
— Твой гнет, бай, и то унижение, которое терпели от тебя бедняки!
— Ты, проклятый богом, хоть раз мой гнет испытал?! Тебя, дитя блуда, я унизил хоть раз?! — вскричал Усмон Азиз.
— Все вы, богачи, из одной могилы…
— А вы, бесштанные босяки, — из другой. И сегодня, да соизволит бог, туда и отправитесь!
— Еще неизвестно, кто раньше там будет.
— Известно, грязный кузнец, известно! Коли ты мужчина, давай сойдемся в открытом поле! Хочешь — на пистолетах, хочешь — на саблях. Пешим желаешь, будем пешими биться, конным — конными. Я готов. Выходи!
— Лучше сдавайся, бай, — сказал Анвар. — Подумай о жене, о детях. Ты и сам еще молод.
— Как я сдамся, ты во сне увидишь. Вас, скотов, по-моему, трое осталось. И нас тоже трое. Если душа в пятки не ушла — выходите лицом к лицу!
Мурод засмеялся:
— Это ты, как овца, сидишь в загоне! Выходи — я согласен.
— Слушаюсь и повинуюсь! — усмехнулся Усмон Азиз и тихо, почти шепотом, приказал Гуломхусайну: — Вон тот… помоложе… в кожанке… сирота у моих дверей… он мне живым нужен. Обязательно. — И, подождав, пока Гуломхусайн подползет к выходу из загона, сделал несколько быстрых шагов в другую сторону и прокричал с издевкой: — Мы идем! Встречайте!
— Сдался бы лучше, — посоветовал Мурод.
— Ты о себе позаботься, нечисть! О себе позаботься и выходи — один на один.
Он остановился у края стены и, пригнувшись, несколько раз выстрелил. Гуломхусайн замер поодаль и, прижавшись к стене, неотрывно следил за Анваром, выбирал момент, чтобы удачным выстрелом угодить ему в ногу или руку, а потом, в два-три прыжка оказавшись с ним рядом, обезоружить. За кошарой тревожно ржали кони, визжали пули и хрипло, яростно кричал Усмон Азиз:
— Выходи, проклятый! Не липни к стене… Выходи! Вот оно, поле!
Мурод вышел.
— Вот я!
Со вскинутым наганом в руке крепко стоял он на слегка расставленных ногах — высокий, с широкой грудью и ясным взглядом. Губы его были плотно сжаты, и карие глаза пристально смотрели туда, откуда должен был показаться Усмон Азиз.
— Вот я, — повторил Мурод.
Его спокойная уверенность яростью отозвалась а сердце Усмон Азиза.
— Знаешь, из-за кого будешь убит? — произнес он, шагнул из-за стены навстречу Муроду и выстрелил. — Из-за брата моего!
Почти в то же самое время выстрелил и Мурод. Но, должно быть, на какую-то долю секунды опередил его Усмон Азиз — ибо наган выпал из руки Мурода, он качнулся и рухнул лицом вниз.
И в тот же миг — миг, когда в нем угасло дыхание и он почувствовал смерть, огонь полыхнул перед ним, выхватывая из тьмы лицо сына. Сын стоял на какой-то высокой вершине и сверху вниз смотрел на отца, на Мурода, сраженного пулей и лежащего на еще влажной после недавнего дождя траве. Огонь пылал теперь повсюду, и в этом огне, в этом бушующем пламени, будто орел-перволеток, парил его единственный сын, его дитя, его надежда и гордость. Чудесным образом огонь щадил сына, не прикасаясь даже к краю его одежды, — но в смертельной тоске Мурод все равно кричал ему: вернись! вернись! иначе погибнешь, как я! Ах, если бы он мог подняться и махнуть сыну рукой… Но тело уже не повиновалось ему. Западня, подумал он.
Огонь погас, и бесконечный мрак поглотил Мурода.
Тяжелой поступью прошел Усмон Азиз разделявшие их пятнадцать шагов и встал над бездыханным телом Мурода. Затем, наклонившись, сильным рывком перевернул его. Теперь Мурод лежал на спине. Огромные золотисто-карие его глаза с последним изумлением смотрели в небо. «Как у овцы», — подумал Усмон Азиз. Бешенство вдруг охватило его, и он уже чуть отвел руку с маузером, готовясь всадить мертвецу пулю как раз меж этих овечьих, изумленных глаз. Но в тот же миг предстало перед ним лицо Сулаймона, брата; он вздрогнул, и рука, державшая маузер, ослабела: у Сулаймона глаза были точно такие же…