— Скажите хоть слово, зять! У меня голова раскалывается…
— Крепись, брат.
— До каких пор? — в отчаянии промолвил Анвар.
— А кто сейчас сторожит нас? — спросил Юнус. — Курбан или тот громила?
— Не знаю…
— Курбан, — сказал Каромат. — Я только что слышал его голос.
— Та-ак… — протянул Юнус.
И снова воцарилось молчание. Не утихая, стучал по крыше дождь, и от этого дробного звука, от запахов сырости, слежавшегося, прошлогоднего сена и навоза у Анвара начинала медленно кружиться голова. Неужто он обречен? А Таманно? А мама?! Крик готов был вырваться из его груди, но он сдержался и позвал Юнуса:
— Брат! Что будем делать?
— Одно остается — уговорить Курбана, чтоб нам помог. Ведь неплохим человеком он был. Бедняк, как ты и я…
— Он продал себя! — воскликнул Анвар. — Охотничья собака он у стремени Усмон Азиза. Ему скажут — умри, он умрет; живи скажут — будет жить. И шага не ступит за черту, которую провел хозяин.
— И все-таки попробуем, — сказал Юнус.
Немного погодя он встал и, осторожно ступая в темноте, направился к двери. Дождь не утихал, и по-прежнему гремел в небесах гром, но резкий свет молний уже не пробивался в щели. Гроза удалялась от Нилу.
— Курбан! — тихо позвал Юнус. Ответа не последовало, и он позвал громче. — Курбан!!
— Что тебе? — сквозь шум дождя послышался из-за двери голос Курбана.
— Ты один?
— Какая тебе разница?
— Не скучаешь?
— С чего бы мне скучать?
— От одиночества…
— Я не одинок.
— Не одинок? Ты шесть лет на чужбине провел. И до сих пор, конечно, не женился… Хочешь сказать, что это вовсе не о д и н о ч е с т в о и что бывает одиночество хуже?
— Ты о себе побеспокойся.
— Ты прав, Курбан, надо мне побеспокоиться о моей участи. У меня ведь жена… Дитя родилось. Анвару побеспокоиться тоже надо… И Каромату… А вы нас тут заперли, даже по нужде выйти не даете. Омовение совершить негде! Мусульмане вы или нет?
— Хозяин так приказал, — буркнул Курбан.
— Много добра от него, наверное, видел — поэтому во всем слушаешься?
— Перестань болтать и скажи, чего тебе от меня надо?
— Для начала — открой дверь. Поговори со мной не через стену, как с пленником, а лицом к лицу, свободно…
— Нашел дурака, — засмеялся Курбан.
— Не бойся. Богом клянусь, ничего дурного мы не замышляем. Открой на минуту эту проклятую дверь. Два слова хочу сказать тебе, ничего более.
— Вот пристал, — сердито проговорил Курбан.
Но было слышно, как он повернул в замке ключ и откинул засов. Затем дверь приоткрылась, и Курбан уселся на пороге, держа в руках винтовку.
— Говори!
— Ты раньше таким злым вроде бы не был…
— Меня жизнь злым сделала.
— Жизнь? Ты сам виноват, а не жизнь.
— Это почему же?
— Потому что не надо было тебе, бедняку, идти за Усмон Азизом.
— И куда же я должен был пойти, если не за ним?
— Никуда.
Курбан рассмеялся.
— Мне, стало быть, надо было остаться в этом богом забытом селе и с торбой через плечо ходить от дверей к дверям. Ты уверен, что мне так было бы лучше?
— Нилу — колыбель твоя, а не богом проклятое село! И кто тебе внушил, что ты непременно ходил бы с торбой?
— А что бы я делал? Ни дома, ни земли… Всем обделил меня бог, и спасибо хозяину, что взял меня с собой. Сыт, одет, здоров…
— Неужто человек должен заботиться только о желудке?
— В этом подлом мире и сытый желудок — не так уж мало.
— Ошибаешься! Не ты один был такой в наших краях — без крыши над головой, жены и детей. Но другие, в отличие от тебя, не только о сытом желудке мечтали. Справедливости хотели они! Не желали пресмыкаться перед баями, по-человечески жить хотели. Они честь свою выше всего ценили и утверждали свое право быть людьми!
— Красивые слова говоришь… А на деле что вышло?
— Ты не видишь? Или ослеп?
— Почему? Я вижу: если раньше бедняки трудились на богатых, то теперь работают для неверных.
— Эх, Курбан, — вздохнул Юнус — Жаль мне тебя… Зря покинул ты родину.
— А не покинул бы, так что — р о г а бы приобрел?
— Не приобрел бы ты р о г а, Курбан, не стал бы богачом — и никто из нас в богачи не вышел. Да мы вовсе не к этому стремимся. Мы обрели свободу, стали хозяевами земли и воды…
— Это меня не интересует.
— Отчего же?
Голубоватый свет проник через открытую дверь и на миг озарил весь хлев — от угла до угла. Затем свет померк, и низко над крышей пророкотал гром. Дрогнули стены хлева, и жалобно заскрипели балки. Анвар вздрогнул — и от резкого, слепящего света, и от исполинской силы грома. И снова вспыхнула молния, и снова голубоватый неживой свет выхватил из темноты бледные лица трех пленников. Прогремел гром — однако звучал он теперь не так сильно. Гроза уходила. Но дождь принялся колотить в крышу, казалось, с еще большим усердием, капли его, проникая сквозь щели, падали на пол.