Били копытами и ржали под навесом кони и старались порвать ненавистную привязь и вырваться на волю. Но крепки были аршинные колья и волосяные веревки; и кони могли лишь подняться на дыбы и тоскующим, громким ржанием снова и снова напомнить людям, что надо оберегать всякую жизнь.
Гуломхусайн выбил из-под ног Каромата колоду и шагнул к Анвару.
— Го-оре! — простонала Сабохат и упала на руки окруживших ее женщин.
Гневные голоса послышались в толпе. Халил выстрелил в воздух — и все умолкли. Гуломхусайн аккуратно надевал петлю на шею Анвара, и, увидев это, снова, в который уже раз, пронзительно вскрикнула Сабохат. Опять возмущенно загудела толпа.
— Не шевелитесь! — направил на людей винтовку Халил. — Не шевелитесь, скоты вы безмозглые!
Гуломхусайн уже собирался выбить колоду из-под ног Анвара, когда послышался голос Усмон Азиза.
— Стой, — сказал он и, засунув вдвое сложенную плетку под ремень, твердыми шагами приблизился к Анвару.
Юнус и Каромат уже перестали хрипеть и биться; висели, чуть покачиваясь, их тела, и тихо скрипела прогнувшаяся ветвь тутовника. Анвар не отводил взгляда от яркого солнца и беззвучно шевелил губами, словно прощаясь с ним, весенней землей, со всей прекрасной и жестокой жизнью.
— Ну, — сказал Усмон Азиз Анвару, — быть может, на пороге смерти все-таки попросишь прощения?
Долгим взглядом посмотрел на него Анвар и покачал головой.
— Я ни в чем не виноват.
— Твое счастье, — задумчиво произнес Усмон Азиз, — что ты о детства нравился мне. Поэтому спрашиваю тебя еще раз — пойдешь со мной или нет?
— Ты хочешь, — сказал Анвар, — чтобы мне всю жизнь было стыдно перед теми, кого ты убил?
— Глупец ты. Но я прощаю тебя. Сними с его шеи веревку, — приказал Усмон Азиз Гуломхусайну. И когда тот торопливо освободил Анвара от петли, прибавил: — Живи. Я тебе разрешаю: живи. Но входа в свою могилу ты не найдешь — запомни это.
— Не-ет! — закричал Анвар. — Повесь меня… Повесь, если ты мужчина! Не бросай меня так, на полдороге…
— Дорога у тебя еще длинная и мучительная, — пообещал Усмон Азиз.
В оцепенении, молча стояли люди. Молчала и Сабохат и ничего не видящими глазами смотрела на бездыханное тело своего мужа.
— Убей, убей меня, волк! — хрипел Анвар. — Сдержи свое слово!
Даже не взглянув на него, Усмон Азиз сказал Курбану:
— Иди, поджигай.
Курбан только что привел трех оседланных, неспокойных коней на середину двора. Лишь гнедой Анвара остался под навесом и с громким ржанием поднимался на дыбы, стараясь оборвать веревку, чтобы пуститься вскачь. Курбан, втянув голову в плечи, мелкими шажками добежал до айвана, взял наполненное керосином ведро и побежал от дверей к окнам, из одной комнаты в другую — и, наконец, бросил на пол горящую спичку. Заклубился дым, и тут же пробились сквозь него красные всполохи пламени. Затем огонь взметнулся вверх и охватил потолок.
— Это все, что ты умеешь! — прокричал Анвар, — Ты, приносящий несчастье!
Но Усмон Азиз уже сидел в седле; торопясь, вдевали ноги в стремена Курбан и Гуломхусайн.
— Убийцы! — послышалось из толпы. — Бог вас покарает! День и ночь будешь исходить кровью, Усмон Азиз! Неотвратима на вашей дороге беда!
Шаг за шагом люди приближались к всадникам.
И Анвар, хромая и едва не теряя сознание от боли, тоже двинулся к Усмон Азизу.
— Волк, — пересохшими губами шептал он. — Волк…
Снова грянули выстрелы; и снова, все разом, замерли люди. Лишь Анвар и Сабохат приближались к Усмон Азизу.
— И меня повесь, кровопийца! — говорил Анвар.
— Да будут в моем положении твои жена и дети! — кричала Сабохат.
Сильно натянув поводья, Усмон Азиз заставил коня прокрутиться на одном месте, поднял плетку и, сверху вниз взглянув на Анвара, бросил:
— Язык проглоти, неблагодарный!
Затем обернулся к мулло Салиму:
— Прощайте…
И тронув каблуками сапог своего вороного, направил его в ворота.
— Чу-у! — в один голос крикнули Курбан и Гуломхусайн и поскакали следом.
Мулло Салим, как изваяние, стоял рядом с Хомидом.
Кричала Сабохат.
— Куда уходишь, трус! — голос Анвара срывался и хрипел. — Стой же, стой! Повесь меня рядом с н и м и! Повесь, убей, сожги… — Он сделал несколько шагов и упал лицом вниз. Кровь выступила на его губах. — Бездушный…
Дом Усмон Азиза был теперь охвачен огнем от фундамента до кровли. Валил в небо черный дым, летели искры, и слышался сильный треск.