Анвара подняли, развязали ему руки; с плачем припала к нему Сабохат. Внезапно прогремел выстрел, и на гнедом Анвара с винтовкой в руках на середине двора оказался Халил.
— Назад! — крикнул он.
Толпа отступила; Анвар и Сабохат остались перед ним. Гнедой под Халилом грыз удила и беспокойно ржал.
— Тебе-то чего надо? — взглянул Анвар на Халила.
— Ах, ты не понимаешь… прикидываешься, щенок! — и Халил с силой опустил плеть на голову Анвара.
— Люди! — отчаянно крикнула Сабохат. — Что творит этот богом проклятый!
— Заткнись! — Халил направил на нее коня, затем круто развернул его и снова навис над Анваром. — Помнишь, как вы со своей матерью называли меня? Обманщиком, бездельником и оборванцем вы меня обозвали и эту сучку не отдали мне в жены. Вон того быка, который теперь болтается в петле, мне предпочли. Помнишь?
— Помню, — с ненавистью проговорил Анвар, по лицу которого струилась кровь, — Нет у тебя ничего святого, и это правда.
— Может быть… — Направив на него винтовку, Халил положил палец на спусковой крючок. — Может быть… Но тебя я сегодня пошлю прямо в ад.
— Трус! — сказал Анвар, не отрывая взгляда от направленного на него черного отверстия.
Последнее, что он увидел, — вылетевшую оттуда вспышку огня. Схватившись за грудь, он качнулся из стороны в сторону и медленно осел на землю.
Гнедой заржал и вздыбился, но не смог сбросить чужого седока и, будто взбесившись, вылетел на улицу.
С протяжным воплем упала на тело брата Сабохат.
18
Покинув Нилу, Усмон Азиз вовсю гнал коня, спешил к дороге через перевал.
Курбан и Гуломхусайн скакали следом.
Недосягаемо высок был голубой купол неба; и сияла повсюду молодая весенняя поросль. Гордо возвышалась впереди гора Хафтсар, и под солнечными лучами сверкал снег на ее вершинах. Тишина царила кругом — тишина, которую нарушал лишь негромкий перестук копыт.
Шесть лет Усмон Азиз провел на чужбине, и не было дня, когда бы он не мечтал о родине. С неодолимой силой тянуло его к отчему дому, милому очагу… к родным могилам. И он вернулся. И теперь уходит навсегда, оставив позади пепелище и смерть; нет у него теперь даже самой слабой, самой призрачной надежды, что, может быть, когда-нибудь он вновь окажется в Нилу… Нет надежды. От этой мысли кровоточила душа. Вместе с тем новая зарождалась в ней тревога: отыщет ли он дорогу назад, в тот дом на чужбине, где ждут его дети и жена? Найдет ли окошко на границе, маленькую дверь, в которую он проскользнет и затем навсегда захлопнет за собой?
Он вздохнул; вздохнул, обвел взглядом зеленые луга и вдруг явственно ощутил слабый запах молока, запах сметаны и только что народившихся ягнят. Знакомый с детства, этот запах не исчезал, не растворялся в воздухе, а, напротив, усиливался, креп и пробуждал томительные воспоминания.
Сладкий жар охватил Усмон Азиза. Он закрыл глава, и на ресницы его набежала слеза. Равнина появилась перед ним, равнина у подножия холмов, и выгон на ней — выгон под названием Барвеш…
— Всадники! — тревожно крикнул Курбан.
Усмон Азиз открыл глаза. Прямо напротив лежала поляна с двумя большими холмами, между которыми проходила широкая тропа. Пятеро всадников скакали плечо к плечу по зеленой поляне, сплошь усыпанной алыми маками. У каждого была в руках винтовка.
Усмон Азиз невольно натянул поводья вороного. Кто такие? Но тут же узнав всадников, он едва не потерял рассудок от ярости и выхватил маузер. Конь прибавил ход и скакал теперь по зеленой траве и цветущим макам. Всего лишь позавчера у селения Сияхбед Усмон Азиз распустил по домам свой отряд и в том числе — этих пятерых, которые сейчас идут против него с оружием в руках! Немилосердная судьба…
— Стой, бай! — вырвавшись чуть вперед, крикнул один из них.
— Аброр?! — проревел Усмон Азиз.
— К вашим услугам, мой господин, — весело ответил тот.
— С самого первого дня тебе, собака, я не верил.
— Все кончено, бай. Сдавайся!
— Паршивец!
— Брось оружие, — сказал спокойно Аброр.
— Бросить?!
Усмон Азиз вскинул руку, но ладонь его тотчас прожгло огнем, и маузер упал под ноги вороного.
— Об-ма-ану-ул ме-еня, за-атя-яну-ул… — закричал вдруг Гуломхусайн и, прицелившись, выстрелил в шею Усмон Азизу.
…Был такой же светлый весенний день. С пастбища возвратилась отара, и отовсюду слышалось блеяние овец и ягнят-сосунков. В очагах разгорался огонь. Огромные собаки с обрубленными ушами и хвостами, вместе с чабанами пригнавшие отару на выгон, разлеглись в разных местах, отдыхая после дневной службы.