Садык еще спал. От его брюк и кителя, сложенных у постели, пахло пылью, соломой и степными травами. Накануне он вернулся домой поздно и сразу лег спать, даже ужинать не стал.
Она с нежностью и тревогой смотрела на спящего сына. Последнее время грустный какой-то ходит, говорит мало, похоже, обеспокоен чем-то. Конечно, жизнь у него нелегкая. Жена умерла совсем молодой, оставив сиротами двух сыновей. Слава богу, вернулся с войны, но ведь хромает, устает… вон морщины на лбу, волосы на висках поседели.
Тетушка Назокат подождала еще немного, потом вздохнула, тронула сына за плечо:
— Садык-джон, вставай, сынок, уже поздно.
Садык открыл глаза, посмотрел на мать, перевел взгляд к окну и быстро поднялся.
— Надо же, проспал, кажется…
Когда он, наскоро позавтракав, встал из-за дастархана, мать сказала:
— Холбиби болеет, ей трудно, сынок. Схожу-ка я к ней, сварю горячего, ребенка покормлю. Детей пока оставлю на соседей.
— Как знаете…
Садык шел в правление и мысленно упрекал себя, что вот уже сколько времени никак не соберется навестить Холбиби. Не может заставить себя пойти к ней. Как смотреть в глаза бедной женщине и не упоминать в разговоре имя ее мужа? Было такое чувство, будто не Акбар, а он сам стал позором селения. Словно не Акбар, а он виноват в чем-то перед женой бывшего друга.
В правлении было пусто, лишь бухгалтер, склонившись над счетами, щелкал костяшками.
— Еду в Арзанак, до завтра нужно успеть перевезти зерно, — сказал бухгалтеру Садык. — Из МТС обещали прислать трактор. Выдайте трактористу со склада четыре лепешки и отправьте его в Джахоннамо, пусть начинает пахоту.
Оседлав коня, Садык выехал из кишлака и впереди, на дороге, долгими извивами одолевавшей высокий красный холм, увидел арбу, запряженную парой лошадей. Медленно тащилась арба вверх по холму, оставляя за колесами облако легкой пыли.
«Похоже, это Ибрагим», — решил Садык и погнал коня быстрее.
С арбой он поравнялся уже на вершине холма — отсюда открывался вид на ровную степь. Увидев председателя, Ибрагим, мальчишка лет тринадцати, остановил лошадей. Исмат-пахлавон, сидевший на пустых мешках рядом с внуком, привстал, здороваясь с председателем.
Обменявшись со стариком приветствиями, расспросив о здоровье, Садык велел мальчику трогать, а сам поехал рядом.
— В такую рань собрались в поле, дядя? Разве Ибрагим не справится без вас? Ведь скоро он будет совсем взрослый мужчина!
— Нет, сынок, я знаю, что Ибрагим на работу ловкий. Но я скажу тебе, а ты вникай. Когда человек стареет, он делается нетерпеливым. Кажется, нет ни сил, ни времени ждать. А дома скучно. Эх, выйти бы в поле, поработать, да где только прежняя хватка. Вот когда я был твоих лет… Да что и говорить! Отец твой покойный, дай ему бог место в раю, знал, как я работал! Больше десяти лет был я издольщиком у Расулбая. Мог пахать от зари до зари, один молотил зерно на току. Лучшая пара волов не смогла бы сравняться с мощью моих рук. Но как был нищим, так и остался… Хитер был Расулбай, всех обещаниями кормил. Теперь удивляюсь, для чего столько времени ждал хороших дней, а пришли они — немощь одолела. Ничего не радует…
Расчесав иссохшими старческими пальцами седую бороду, Исмат-пахлавон степенно замолчал. Потом добавил:
— Вчера внук сказал, будет возить зерно из Арзанака. Вот я и решил — чего дома сидеть, поеду-ка с ним, вдохну запах степи. А то и помогу чем… Мешки-то завязывать я еще гожусь!
Садык улыбнулся:
— И хорошо сделали, дядя! В степи воздух веселый, прогонит грусть из сердца.
Лишь сказав это, подумал, что не должен был так говорить. Ведь похоронка на третьего сына Исмат-пахлавона до сих пор лежит в его столе.
Садык невольно тронул повод, конь пошел быстрее.
Ибрагим, не желая отставать, покрутил над головой кнутом. Дорога полого спускалась, колеса арбы загрохотали по гравию.
Садык лихорадочно думал, как бы отвлечь Исмат-пахлавона, чтобы не зашел разговор о сыне. Что он ответит, если старик опять спросит?
Однако Исмат-пахлавон молчал. Ветерок теребил его белоснежную бороду, трогал свободный конец чалмы, шевелил лохматые седые брови, нависшие над выцветшими глазами. Старик смотрел в степь, упиравшуюся в гряду гор, и словно видел там что-то свое…
Звякали о камни копыта лошадей, мирно поскрипывала, погромыхивала колесами арба.
Когда добрались до Арзанака, солнце поднялось над холмами на два копья. Садык спешился. Ибрагим тоже ловко спрыгнул с арбы. Исмат-пахлавон отклонил протянутую внуком руку — слез сам. Пока Ибрагим распряг лошадей и пустил их пастись по стерне, подошел старик сторож, поздоровался.