Исмат-пахлавон неторопливо развязал поясной платок, затянул его потуже, вынул из арбы пустые мешки и направился с ними к куче зерна. Сказал сторожу:
— Пусть всевышний благословит нашу работу! — и, заметно волнуясь, поднял лежавшее на зерне решето.
— Да сопутствует вам удача до конца ваших дней! — ответил сторож.
Ибрагим подошел к дедушке, взял мешок.
— Не моими руками, а руками бога моего начну! — сказал Исмат-пахлавон. Он зачерпнул решетом золотое зерно и, любуясь, высыпал его в мешок. Коричневые от загара сухие стариковские руки слегка дрожали…
Когда мешки были наполнены и крепко завязаны, чтобы не потерялось ни зернышка, Садык вместе со сторожем поднял их на арбу, аккуратно сложил. Ибрагим привел со жнивья лошадей, запряг и, забравшись в повозку, уперся ногами в оглобли.
— Но-о-о!
Протяжно заскрипели колеса, арба вывернула на дорогу.
— Поосторожнее на спуске, сынок! — напутствовал внука Исмат-пахлавон и добавил вслед: — Возвращайся скорее…
Ибрагим усердно покивал головой, — мол, да, дедушка, — и лихо покрутил над собой кнутом. Лошади прибавили ходу, арба покатила по дороге.
Видно, так уж устроен человек, что в дороге не может не петь. Вскоре оставшиеся на току услышали тонкий мальчишеский голос: Ибрагим пел грустную песню, время от времени покрикивая на лошадей:
— Но-о! Но-о!
Степной ветерок смешивал его голос со звоном кузнечиков, прятавшихся от жары в стерне:
— Господи! — Исмат-пахлавон обернулся, посмотрел на Садыка, опечаленно покачал головой. Садыку показалось на миг, что песня внука камнем легла на плечи старика, тяжестью согнула спину. — Господи! Что за времена ты посылаешь на нашу голову! Мальчишка, на губах молоко не обсохло, а жалуется на разлуку.
Старики и Садык направились к куче соломы, уселись в ее тени. Солнце поднималось, становилось жарко. В сверкающей синеве неба кругами парил сокол, забирая все выше и выше. Казалось, он хочет достигнуть самого солнца, загородить его своими мощными крылами, уберечь живое от иссушающей жары.
Пахло разогретой землей, пахло полынью, соломой и зерном…
Исмат-пахлавон налил в деревянную чашку воды из бурдюка, напился, аккуратно смахнул ладонью несколько капель, скатившихся на бороду, и посмотрел на председателя.
— Сынок! — позвал он задумчиво и поглядел на далекие горы, помолчал. — Сынок, — повторил он, — не обидишься, если упрекну тебя?
— Говорите, дядя, я слушаю, — встревожился Садык.
— Ну раз согласен выслушать, тогда скажу. — Исмат-пахлавон погладил бороду. — Ты ведь знаешь, жена Акбара болеет, и тяжело болеет. Я, старик, не почел за труд три раза подняться в верхнюю часть кишлака, чтобы проведать. А ты, как говорят люди, ни разу даже не справился о ее здоровье. А ведь ты председатель колхоза, голова всем делам в селении, хозяин над живыми и мертвыми! Я скажу тебе, а ты вникай. Я потерял на фронте двух сыновей, однако не виню эту бедную женщину. Что делать? Так уж получилось, что муж ее стал нашим позором, отвергнут всеми, но в чем же она, бедняжка, виновата? Пока была здорова, разве не работала в колхозе лучше иного мужчины? Нет, не дело это, председатель! Нельзя обиду на Ису вымещать на Мусе.
Садык опустил голову.
— Вы правы, дядя. Горячее время, закрутился…
— Не нужно оправдываться, сынок. Если бы захотел навестить… — Он вздохнул. — К чему лишние слова? Отговорки нужны тому, кто хитрит, изворачивается.
Садык промолчал, да и что он мог ответить? Старик, конечно, прав. Честно говоря, он уже несколько раз собирался навестить Холбиби, но какое-то неясное чувство заставляло его отказаться от этого намерения. После того как Акбар стал дезертиром, Садык только однажды видел его жену. С тех пор минуло уже больше двух месяцев. Тогда Садык только возвратился из госпиталя и ходил опираясь на палку. Конечно, всех кишлачных новостей он еще не знал, да и не до того было: вернулся к опустевшему очагу, жена умерла, оставила двух сирот… Подавленный горем, Садык несколько дней не выходил из дому. Односельчане, кто как умел, старались выразить ему сочувствие. И вот как-то вечером во двор его дома вошла Холбиби. В руках она держала чашку со сметаной. Вид Холбиби удивил Садыка. Он помнил ее здоровой, цветущей женщиной. Теперь она казалась изможденной, двигалась боязливо и будто избегала смотреть в глаза.