– Я, честно, не могу вам рекомендовать… деньги ведь вам не нужны, верно? В конце концов… следующие тридцать дней вы будете рисовать картины, которые попадут в художественные учебники на долгие годы.
Она посмотрела на дневник, который я держал при себе.
– Послушай внимательно. Если ты сейчас просто уйдешь отсюда, то у тебя будет тридцать три дня на то, чтобы засесть за рисование. Все это время, твой наблюдатель будет с тобой, придавая тебе сил. Она совершенно не винит тебя, за твой выбор. А после смерти, твое имя будет навсегда занесено в историю искусства. Тебе ведь известно всё это, верно? Просто… что тебя не устраивает? Я не понимаю.
– Деньги бессмысленны если я умру, то же самое касается и славы.
– Тебе не хочется существовать вечно?
– Даже если я буду вечен в мире, где меня нет, радоваться тут нечему.
''Самые обычные в мире картины''.
Так называли бы мои работы. И хоть они и вызывали большие споры, но всё равно продавались по высокой цене.
Однако, разумеется, когда я продал тридцать дней, то из "возможного" это превратилось в "никогда не случится".
Таковы были мои мысли. Может быть, в моей изначальной жизни, за длительный период времени, моя способность к рисованию действительно расцвела бы. И незадолго до этого, мне было предначертано потерять этот шанс из-за аварии. Однако, продав свою жизнь, и что важнее, имея Мияги во всей этой истории – я сильно сократил огромное количество времени. Благодаря этому, мой талант мог развиться до того, как наступит моя смерть.
Таковы были мои мысли.
Раньше, я был одарен в рисовании. Я мог скопировать пейзаж, не хуже фотоаппарата, как будто для меня это был пустяк.
В галереях, я мог взглянуть на картину, и ясно понять, почему ''здесь что-то не должно быть нарисовано так, оно должно быть нарисовано вот этак'', и это нельзя было описать словами.
Мой взгляд на вещи не был полностью правильным. Но тот, кто знал меня в то время, не смог бы отрицать, что у меня невероятный талант.
Зимой, когда мне было семнадцать лет, я отказался от искусства. Я думал, что продолжая в том же духе, никогда бы не стал знаменитым, как обещал Химено. В лучшем случае, я мог стать ''мастером на все руки'', своего рода художником.
Хоть это и было бы большим достижением в глазах большинства, но чтобы исполнить обещание, нужно было что-то большее. Мне нужна была революция. Поэтому, я не позволил себе и дальше рисовать на эмоциях.
Следующий раз, когда я возьмусь за кисть, будет только тогда, когда все во мне соберется в единое целое. Пока я не смогу захватить мир, способом, совершенно непохожим на все остальные, я не позволю себе рисовать.
Таково было мое решение.
Может быть, само по себе такое решение не было ошибкой. Однако летом, когда мне было девятнадцать, мой взгляд на вещи до сих пор не сформировался и, поспешив, я вновь взялся за кисть.
Мне не пришлось долго ждать понимания – я ни в коем случае не должен сейчас рисовать.
Как результат – я потерял свои способности к рисованию. Я не мог изобразить даже яблока. Как только я хотел что-то нарисовать, меня переполняло чувство замешательства. На меня нападала тревога, как если бы я собирался шагнуть из летящего самолета. Я больше не чувствовал, какие линии и цвета мне нужны.
Я понял, что потерял свой талант. Более того, у меня не было никакого желания бороться, чтобы вернуть его. Было слишком поздно, что-то начинать с нуля. Я выбросил свою кисть, сбежал от всего, и спрятался в себе.
В какой-то момент я отчаялся настолько, что не смог поверить, что мое искусство кто-то примет. Мне кажется, что это было основной причиной моего замешательства.
Пытаться рисовать, угождая всем подряд - было одной из серьезнейших моих ошибок. Когда она достигла своего пика, сложилась такая ситуация, что рисовать было невозможно.
Универсальность – это не то, что может снискать благосклонность людей. Вы получаете ее, когда уходите глубоко в себя, и приносите оттуда что-то невиданное, что-то, что удивит даже с первого, пускай и поверхностного взгляда.
Мне нужно было отстраниться от всех забот, и просто рисовать в свое собственное удовольствие.
И Мияги была той, кто дал мне такую возможность. Используя ее как свою музу, я мог «рисовать» абсолютно иначе, чем было раньше.
Я провел всю ночь, рисуя пейзажи, те самые, которые представлял каждую ночь, начиная с пяти лет.
Мир в котором я хотел жить, воспоминания которых у меня никогда не было, места где я никогда не бывал, время которое могло быть как прошлым, так и будущим.
Я даже не осознавал того, что уже давно накапливал все это. И рисунок Мияги, заставил меня понять, как это выразить.