Ты замечал, Михаил, что в моем присутствии люди почему-то начинают выставлять напоказ свои разногласия? Я легко представила себе эту сцену: вот я к ним вхожу, и они, преодолев первое смущение, немедленно принимаются обвинять друг друга. Скорее всего, причиной их ссоры послужила измена мужа. Что еще может заставить мужчину так каяться, а женщину – любую женщину – взять на себя роль прокурора? А может, я ошибаюсь. Может, причина в другом. Они находятся на том витке супружеской жизни, когда дети еще малы, а потребности мужа и жены прямо противоположны; в результате у каждого из них есть собственный список претензий к другому, и чем дальше, тем этот список делается длиннее.
В любом случае я понимала, что в конце концов они потребуют, чтобы я вынесла им приговор, а я категорически не хотела этого делать. Одно из самых больших преимуществ статуса пенсионера состоит в том, что тебе больше не нужно решать чужие судьбы. Кроме того, я спешила на манифестацию.
К Рут я тоже не пошла. У нее я застряла бы надолго. Пришлось бы листать альбомы с фотографиями. Она угостила бы меня чаем со штруделем. Дело кончилось бы тем, что мы с ней остались бы сидеть – две овдовевшие старушки – и смотреть манифестацию по телевизору.
Вместо этого я вызвала такси.
Я уверена, что ты не стал бы платить сотню шекелей за такси до Тель-Авива.
А вот я, Михаил, стала. Ничего не поделаешь, теперь я сама принимаю решения.
Спокойно! Я не упрекаю тебя в скупости. Ты не скряга. Я и не говорю, что ты скряга. Я полагаю, что ты всегда старался ответственно подходить к распоряжению нашим семейным бюджетом. Но теперь, когда ты ушел, я не вижу смысла в мелочной экономии. Зачем? Для кого? Адар не нуждается в нашей помощи. Наши деньги лежат себе в банке, а вот время ими воспользоваться потихоньку тает.
В общем, я заказала такси. И, если честно, выложила за него не сто шекелей, а сто двадцать.
С ума сойти, до чего мне до сих пор важно твое мнение!
Такси остановилось на улице Ибн-Габироль, перед полицейским кордоном, и водитель сказал мне: «Извините, мадам, но дальше вам придется пешком. Из-за манифестации полиция перекрыла все улицы». – «Ничего страшного, – ответила я. – Я выйду здесь». Я влилась в толпу, которая направлялась к улице Каплана, где должны были соорудить сцену для выступающих на митинге. Мне было приятно увидеть в числе пешеходов несколько седых голов. То и дело кто-то из парней или девушек затягивал песню, и остальные подхватывали припев. Без конца раздавались слова «справедливость» и «равенство», но слышались и обычные разговоры, и попадались пожилые дамы, неодобрительно косившиеся на всю эту суету.
Шагать пока было приятно. С моря дул свежий ветер. На улице Пинкас на меня внезапно нахлынули воспоминания детства. Твоего детства, разумеется. Я всегда считала, что они гораздо больше моих заслуживают длительного хранения. Вот здесь, на месте этого здания, когда-то был пустырь, на котором вы с дружками играли тряпичным мячом в футбол. Ты, разумеется, был арбитром – как же иначе! – и обе команды соглашались с твоими решениями. А вот на этом дереве, на углу улицы Дубнова, вы соорудили огромный деревянный шалаш – по крайней мере, тогда он казался вам огромным – и отсиживались там после школы. А вот на этом углу ты однажды упал с велосипеда и сломал плечо. Ты не плакал. Еще чего! Твой отец постоянно внушал тебе, что мужчины семейства Эдельман не плачут. И ты двадцать лет держал свои слезы в себе, пока не встретил меня.
Чем ближе я подходила к улице Каплана, тем труднее становилось двигаться вперед. Толпа сделалась плотной. Ветер стих, не в состоянии проникнуть между тесными рядами шагающих людей. Я почувствовала, что задыхаюсь, и стала осматриваться в поисках скамейки. Вот бы присесть, перевести дух. Я злилась на себя, что слишком тепло оделась. Хватило ума в разгар лета вырядиться в жакет! Я развернулась на девяносто градусов, к западу, в сторону моря, надеясь выбраться из толпы, но она так напирала, что нечего было и думать идти против течения. Вскоре я вообще больше не могла сделать ни шагу. Толпа меня сдавила. Сердце колотилось, в горле пересохло. Меня толкали и сжимали со всех сторон. Будь со мной ты, Михаил, ты бы, конечно, своими сильными руками проложил нам дорогу, защитил бы меня от толпы и поддержал. Но тебя не было. Я была совсем одна, Михаил. Колени у меня подкосились, ноги оторвались от земли, а в легких совсем не осталось воздуха…