Стоило, когда проколов ее плоть деревянной ножной, от светильника, он притягивает к себе и награждает ее укусом. Смертельным и ядовитым укусом. Губы испачканы кровью и он ухмыляется в своей привычной манере смотря на Тайлера. Он вновь победил, ведь Клаус Майклсон никогда не проигрывать.
— Это стоило потраченных калорий.
Стоило, ведь Керолайн смертна и это тот случай, когда даже бессмертный может стать смертным.
Стоило, ведь она боялась смерти.
Боялась, как и любой человек. Человек смертен – это страшно.
Ей противно находиться рядом с ним, с тем, кто подвел ее к черте невозврата, к смерти. Она в плену, в прочем как и он.
В плену.
Тот, кто ломал других, в итоге сломался сам.
Зачем он так поступил, вынудил ее страдать. Клаус Майклсон привык наблюдать за бесконечными страданиями, привык к тому, что смерть окружает его каждый день, и какая разница, если этот мир утратит еще одну душу.
Он привык наблюдать, как жизнь медленно покидает его жертву, привык ловить последнее дыхание и последний вздох. Клаус Майклсон сам решает, кому даровать жизнь, а у кого ее отнимать.
Сейчас, облокотившись о дверной проем он наблюдает, как медленно умирает Керолайн.
Керолайн в плену смерти по его вине и к утру она сгорит. Сгорит на всегда. Ее глаза, наполненные слезами, закроются навсегда, только покрытое серыми венками тело.
Она угаснет до утра и не встретит рассвет.
Клаус Майклсон не может смотреть в ее глаза. Возможно, он видит ее в последний раз и на его глазах сгорит еще одна душа. Еще одна душа погибнет по его вине.
Он несет смерть, привык наблюдать за тем, как смерть медленно заключает в свои объятья.
Керолайн боится смерти, думает, что после смерти есть только тьма или Ад.
Боится, потому что никогда не сталкиваюсь со смертью, в отличии от Никлауса Майклсона, который не только пережил мучения, но и умирал бесконечное количества раз. Смерть, словно тень преследовала его и его семью.
— Если ты не дашь мне свою кровь, я умру.
— Ты умрёшь. А для Тайлера — это будет жестоким уроком.
— Как ты мог, так с ним поступить? С его мамой? Со мной?
— Мне тысяча лет. Считай, что от скуки.
— Я не верю тебе.
— Ладно, тогда может, потому что я злодей и ничего с этим не поделаешь?
— Нет, это потому что тебе больно. А значит, в тебе есть что-то человеческое.
— Как ты можешь так думать?
— Потому что, я это видела. Потому что, ловила себя порой на мысли, что хочу забыть всё то зло, что ты нам причинил.
— Но ты не можешь. Так?
— Я знаю, что ты влюблен в меня. А того, кто способен на любовь, всё ещё можно спасти.
— У тебя галлюцинации.
— Наверное, я никогда не узнаю.
— Керолайн! Керолайн!
Она говорит еле слышно. Шепотом.
Слабая.
Прикрывает глаза.
Сгорает.
В его глазах она видит бездну боли, в которой он уже давно потонул. Его серые глаза наполнены болью. Он не скажет : « Прости», а Керолайн не скажет : «Пошел к Черту. »
Он не отвечает и только прокусывает свое запястье, поднимает ее голову, заставляет выпить его крови. Кровь одновременно может быть ядом или спасением. Глядит на нее своими сумасшедшими глазами цвета мокрого асфальта, безмолвно кричащими о том, что его душа прямо сейчас разбивается вдребезги. Его душа разбита, ведь он мог убить ее. Он мог отнять и ее жизнь. Но даже после всего, она верит и даже видит, что-то хорошее. Что-то в самом Никлаусе Майклсоне. Верит и будет ждать, когда он признает то, что даже он ,самый страшный монстр, что-что чувствует. Керолайн будет ждать всегда. Может она права, и каждый, кто способен любить достоин спасения? У Клауса Майклсона нет души, ведь части его души вытекают из глаз каплями. Он теряет свою душу, каждый раз, когда позволяет себе проливать слезы. Так он и потерял свою душу. У него нет души, а Керолайн, словно видит что-то, желает зацепиться за его душу и доказать, что он может нести не только смерть и разрушения.
Тяжесть подобно свинцу повисла над ними. Тяжесть. Тяжело даже вздохнуть.
Опуская голову вниз, цепляется за его запястье, сглатывает кровь. Кровь, которая способна затушить разгоревшийся в ее душе и сердце огонь. Клаус не услышит последний удар сердце, потому что он спас ее. Спас из плена смерти. Не позволил и ее душе сгореть, а Керолайн не увидит его слез и, видимо, никогда не узнает, что он тоже чувствует и оказался в плену собственных чувств. Он мог бы кричать и кричать, проклинать только себя, крушить комнату, а она бы слушая, как рушатся обломки чувств и его души.
Обломки не состоявшейся любви.
Она не услышит, не узнает, не сгорит, не попадет в плен смерти.
Не попадет в плен смерти без него.