Люсьен оставляет ее, говорит, чтобы она не вмешивалась, пока он не даст позволения.
Так он защищает ее?
Отдалив?
Нет, в этой сказке не разобрать, кто принц, а кто дракон.
Эту ночь ей придется провести в придорожном мотели.
Кипяток в чашке давно остыл, и она бы наверняка заметила это, если бы не была так увлечена ничем. Сидя на полу, спиной к двери, она пустым взглядом смотрит на то, что осталось — ненужные предметы в ненужной жизни, не иначе.
У нее была цель отомстить.
Внутри разливается вселенская пустота.
Если земля прямо сейчас разойдется у нее под ногами, станет ли она сопротивляться? Нет, конечно. Да и на кой черт оно ей надо? Падать вниз проще, чем пытаться подняться наверх. Уж это она запомнила сполна.
Время переходит с бесконечных секунд на долго тянущиеся часы. Она понемногу осознает, что сидя здесь, у двери комнаты , исправить ничего не удастся. Ну, а что, по сути, она может исправить? Люсьен ясно дал знать, что в этой игре ей нет места.
У Софии дрожат пальцы, но она все же встает и идет в сторону ванной. Включает холодную воду в умывальнике, набирает воду и умывает лицо. Смотрит в зеркало и видит не себя, нет, другую, уставшую и жутко ко всему безразличную женщину. Впрочем, это и не удивительно — она все еще не плакала с его тех самых пор, как стала наемницей. Зачем?
Ей хочется поскорее закрыть глаза, как будто завтра утром она проснется в другом мире, где все –начиная от начала и до конца — сказки — не вымысел. Где принцы спасают принцесс из и побеждают драконов, где долго и счастливо в конце, где справедливость.
Но Софии пора бы признать: она не принцесса, поэтому и Люсьен не принц . Только вот дракон — уничтожил все до того, как главный герой ее сказки узнал о своей роли. Узнал о смерти и том, что долго и счастливо не выйдет.
Как жаль.
*** Новый Орлеан. ***
Ей жутко хочется спать: глаза режет от света, хотя в гостиной горит только торшер. Ее племянница только уснула, а Никлаус решает, что ему нужно поохотится. Каким бы хорошим отцом Майклсон не был, но даже его личному ангелу Камилле не удается уговорить Майклсона послушать его. Видимо их беседы не такие уж и полезные, если Клаус более не заинтересован в исцелении души и того, как вымолить прощение брата, и при любом удобном случае закрывается в мастерской.
Фрея тянется к халату, запахивая полы и подвязывая их пояском.
Застывает в паре шагов в паре шагов от двери. Ее брат только вернулся, а на часах два ночи.
Элайджа не показывался целый день и если бы не пришел сейчас, то Фреи бы вероятнее снились черные сны.
— Я знаю, что тебе тяжело, но я пыталась звонить.
— Я был в зале Марселуса, слушал уличных музыкантов, сидел в баре, охота и очередная отнятая душа.
— Только бы не появляться дома. Я поняла. Завтра полнолуние. Хейли должна увидеть Хоуп.
Голос Фреи разрывает безмолвную тишину.
— Брат, я вновь планирую семейный ужин, попытайтесь хотя бы поговорить, вижу ты в настроении и не откажешь мне, - в тоне будто просьба, мольба.
Элайджа не знает. Распахнутые полы пиджака. Его лицо бледное и изнуренное, какое-то постаревшее разом, что ли. Взгляд карих глаз, устремленный на нее, предельно отчаянный, почти безнадежный.
— Зачем, ты ждала меня, сестра?
— Я желаю мира в доме, только тогда я успокоюсь.
— Спи спокойно, сестра. Завтра я буду на ужине. Я обещал тебе и контролирую себя.
— Ну, теперь можешь идти.
Элайджа делает шаг вперед, переступает порог и оказывается от нее в паре шагов, не больше.
Он, кажется, не думает о том, что ступил на пепелище, но Фрея ведь видела. Видела много раз образ женщины, что ступила на пепелище и идет на встречу к ее брату. Она не видела лица этой женщины и предпочитала думать, что это Хейли, а раскалённые угли – испытание, которые предстоит пройти Элайджи и Хейли, ведь между ними все так сложно. В воздухе здесь все еще медленно оседают частички пепла. Может, это пепел чьего-то сердца?
Опустошенный, поднимается вверх по лестнице, а Фрея может вздохнуть спокойно, расслабиться и выпить бокал красного вина, заняться маникюром.
Фрея просто заботится о брате, который всегда посвящал себе семье.
На сколько ее еще хватит?
Разве не видишь, мне больно.
Хватит, довольно. Я все еще помню.
Думаешь, тебе можно, если ты мой,
Боже, и люблю до дрожи.