Его истерзанная душа не обретет покоя вдали от нее.
Читать по взгляду, отпустить запястья и провести рукой по ее лицу.
Она читает и понимает, что Элайджа говорит правду.
— Я вновь прошу твоего прощения, Катерина… Я разбил твое сердце… Прости, но желаешь узнать правду, тогда послушай меня… Я не обрету покоя с другими и эта любовь была искренней. Не думай обо мне дурно….
— Но я думаю, Элайджа… Думаю, что ты изменился, втоптал себя в грязь… Я была честна с тобой…
— Я люблю тебя, ведь как объяснить то, что я не могу убить тебя в себя. Я желаю, чтобы ты была рядом со мной… Здесь, в части моего разума… Чтобы хотя бы здесь я обрел покой… Посмотри в мои глаза… Я не могу стереть тебя, не могу забыть… Я думал о тебе все это время, я искал тебя пять веков, именно твое имя я шептал и видел твой образ, когда вытащили клинок из моей груди, твоя тень преследовала меня, и видимо будет преследовать на протяжении оставшейся вечности. Я буду страдать… Это странная любовь… Позволь мне остаться с тобой, хотя бы здесь…
— Это черная любовь…
Могла бы она стать его женой, как бы смешно и глупо это, в особенности если она мертва на данный момент, а Элайджа Майклсон первородный вампир.
Это похоже на бардак, но Элайджа Майклсон откидывается, ложится рядом на постели.
Устал.
Скомканная простынь.
Да, он устал, был близок с Хейли, втоптал себя в грязь, ничего не может ей ответить.
Да, он не может оставить ее, запечатывать эту дверь.
Стала его панацеей, излечит от любого вида боли, его самый верным другом, умеющим унять все тревоги лишь нежным прикосновением хрупкой ладони, лишь взглядом карих глаз.
Оставить ее для Элайджи Майклсона — это было куда страшнее и мучительнее смерти.
Сделав глубокий вдох прохладного воздуха, Кетрин Пирс на миг прикрыла глаза, обернулась в его сторону, прикоснулась к его лицу, наслаждаясь каждым мигом этой свободы и Элайджа ощущая как темные пряди волос разметались по плечам и спине, подушки пьянят его.
Она лежит, так близко к нему.
Никогда прежде она не ощущала такой пьянящей свободы. Никогда прежде и мысли допустить не могла о том, что руки Элайджи окажутся так теплы, надёжны и крепки, когда он убирает непослушные кудрявые локоны с ее лица. Никогда не смела даже мечтать, что её сердце будет биться трепетно в груди лишь от одного взгляда самого Элайджи Майклсона.
Это стало его ночной тайной.
Он лед, а она пламенная страсть.
Губы её дрогнули в улыбке, стоило только ему приблизиться к ее губам, словно сообщая все, кто обладатель этих сладко-горьковатых губ. И его ладони тут же скользнули на её талию, обвивая и прижимая к себе так крепко, но совсем не подавляюще, не удушающе, не отнимая это прекрасное ощущение невесомости.
Почти его ненавидит. И только бешенство разжигается. Бешенство только от того, что он вновь уйдет, оставит ее. Вырвать бы руку эту, оттолкнуть и прогнать, разрушить, чтобы Элайджа Майклсон больше не смел, тревожить ее.
Не может.
Не важно, потому что она прижимается к нему, ловит его дыхание, и в следующую секунду, они дышат уже в унисон и ее губы касаются его.
Накрывает волною.
«Я тебя люблю, ты же знаешь», — и это она говорит ему только глазами.
Ему достаточно только обнять и коснуться ее губ.
Она пламенная страсть, а он ледяной.
Все подождет и неважно, что решила судьба.
Время быть только с ней, и остановите это Мир, когда она нависает сверху, прижимается к нему всем телом.
Пока она рядом с ним, а он запускает свои руки в ее волосы и тянется к губам.
Время любить.
Время ловить ее дыхание и дышать в унисон.
Время не рушить.
Такой момент может и не повториться больше никогда.
Момент, когда они одни и принадлежат только друг другу.
Момент, когда ему дороже любовь и чувства.
Момент, когда она рядом и придает ему силы.
Момент, когда она может быть и не такой уж ужасной стервой.
Момент, когда они позволяют себе любить, отдает себя всю ему и с ним: до молекул, до атомов.
Момент, когда они играют на равных и хорошо, что у такой игры, как любовь нет победителей.
Момент, когда Элайджи Майклсону наплевать на солнечный свет.
Глава 71. Тихий час длинной в пять лет. Часть I.
Утопать во тьме.
Утопать в дыму.
Кетрин продолжала кричать что-то — то ли зрителям, то ли самой себе.
Кричать во тьму.
Ноги понесли её туда — к каменной скамьи, на которую она и легка. На которой и решила Кетрин Пирс медленно иссыхать.