Со сцены Честер Беннингтон говорит о том, о чем в реальной жизни бояться сказать вслух.
Когда чужими словами говорят о горе, радости, любви, должно становиться легче? Чушь. Это как с наркотиками: несколько часов бестолкового кайфа, по прошествии, которых непременно захочется убиться.
Вот и мужчина в татуировках, который сейчас поет на сцене, тоже зависим и многое потерял в своей жизни. Многие может и не поймут, не проникнуться уважением или пониманием, множество раз был в депрессии, и даже много раз думал о самоубийстве. Он ведь давно принял решение для себя: » Сдаться или собрать себя по кускам, карабкаться и бороться за свою жизнь до конца, заниматься тем, что придает тебе силы.»
Это действительно похоже на наркотик — в самом лучшем смысле этого слова. Это место затягивает тебя, отключает уставшие органы чувств и позволяет изливать наружу бережно накопленную дрожь, и крики в темноту, и боль расчёсанных порезов, и фразы, которые так и не довелось сказать. Всё-всё-всё. Трансформируй эту жижу внутри себя в звуки и пой. Или громко, навзрыд, или тихо, вышёптывая молитву медиатором по гитарным струнам.
В доме у Кетрин Пирс особый наркотик: не кокаин, марихуана, героин. Пирс нет смысла курить или употреблять наркотики: бессмертные, чертовски несчастны, ибо не имеют возможности травить себя до онкологических прелестей, разложение печени или проблем с легкими, довести себя до самоубийства, тешить себя надеждой на то, что задержаться в этом мире им не придётся. Но фиолетовыми цветками вербены можно разбавлять виски, обжигать слизистую глотки, даже вскрикивать от боли — уже хорошо. Только со временем у Кетрин Пирс выработался иммунитет к вербене — плохо. Но вековые страдания стояли того, чтобы выработался иммунитет к вербене. Она привыкла к этой боли и в силах вынести ее. Еще было горькое кофе с добавлением вербены и книги. Огромное количество книг, заменяющих половых партнёров, развлечения, беготню от Клауса и вообще любую социальную активность в ее жизни, когда она уходила на дно и в очередной раз » умирала». Чужие истории вместо несостоявшейся своей.
Честер поёт потрясающе. Из груди, с прокуренной сипотцой, произнося каждое слово чуть ли не по слогам — так глубоко каждая буква вбивается в размякшие кости, в перегретый мыслями череп. Честер Беннингтон поет потрясающе и знает об этом: весь этот зал, тысячи людей и фанатов и половина мира, и слушают все сейчас только его, и даже музыканты, стоящие с ним на одной сцене, — это он сам, его часть, его проявления, альтернативные личности, если хотите. На этой музыке выросло не одно поколение. Поколение, которое тайно включало песни рок группы, пытаясь найти правду в стоках песен. Старшее поколение, которое слышало знакомую музыку из наушников или магнитофонов, компьютеров, своих одиннадцати или двенадцати летних братьев и сестре, даже подпевали и говорили, что слушали такую же музыку, когда им было около двадцати. Тоже ведь были подростками, которые пытались найти себя и правду, выжить в этом жестоком мире. Linkin Park — это гитарные риффы, резкий стук клавиш, звон пошатывающегося на барабанной стойке «краша». Это голос, который напоминает Пирс, что она всё упустила. Что это ее вина.
Кетрин не видит ничего из-за слепящих голубых огней. Что-то вроде: «Да, что я здесь делаю? Я всей душой тебя ненавижу. И Кетрин Пирс вправду ненавидит и запуталась. Кетрин Пирс потеряла свой собственный крохотный мирок. Бросила все, чтобы обнаружится спустя некоторое время в Нью-Йорке, в клубе, в черных джинсах, с быстро зажившими засосами на шее танцующую под Nirvana и убивающая, таких же подростков, что сейчас окружают ее.
Честер Беннингтон — готично бледный — идеальная рок-звезда с татуировками и тоннелями в ушах.
Кетрин Пирс перегрызала глотки и выбрасывала трупы, слизывала кровь с губ, как будто ничего и не произошло.
Она и рада бы, рада забыться, но как, как можно вылепил слишком многое в себе, чтобы вообще быть перестать похожей на себя. Ей опять нечего терять и чувствовать. Она может только приходить на концерты или в клубы, унимать дрожь в руках, пить алкоголь и делать вид, что все хорошо, разбавляя этим свою серую и никчемную вечность, слушать голос человека, который прямо сейчас смотрит в ее карие глаза, и она ощущает на себе этот взгляд человека, в котором есть что-то общее с ней. Спина покрылась холодным потом, застыла на одном месте. Взгляд потерянного, уставшего человека, который все еще пытается бежать от всего.
Оцепенела, когда встретилась с ним взглядом. Он ведь не мог не заметить ту, что не кричала, не хлопала и не танцевала.