Волны горестных воспоминаний или мечтаний, накатывают каждый раз, западают в душу, только вот они никогда не матирилизуются. Когда Элайджи как не было, так и нет.
Наверное, она умерла, в Адском пламени, тогда почему она здесь? Не ощущает этот жар на своей кожи? И она надеется только лишь на то, что не было медленно, одиноко мучительно ей сгорать без него, ступать на черные, раскаленные угли.
Минуты тянутся так долго, что она невольно начинает замечать: Элайджа временами улыбается, а Хоуп засыпает в таких сильных руках дяди. Стоит усомниться, реальность ли это? Наверное, глючит, проекцированное ей самой спокойствие.
Стоит ли отпустить его?
Она ведь не его сейчас.
Она потерялась.
Вновь потерялась хлопнув белой дверью, которая захлопнулась за ее спиной.
И теряется в белых стенах, в пространствах безликого коридора.
Ищет Элайджу, умирая там.
Не найдет.
Кетрин Пирс исчезает взглядом смотря на одну из дверей.
Начинает зудеть. Не собственное ли это запястье, с темно-синими венками, наружу так явно выпирающими, врос в нее, растекся по венам вместе с кровью.
Нет, он будет жить ради него и верить в то, что он вернется.
Даже если у нее на руках будет кровь, то она скажет ему, что ничего страшного, ведь важно то, что она улыбается ему.
Как долго это будет продолжаться?
Кажется, без Элайджи в этом белом коридоре ей нечем дышать. Да и выживать совсем не тянет, честно говоря. Пирс впервые не хочется жить и дышать.
Крик хочется заглушить, запереть за ребрами, в немое крошево звука превратить. Но признаться, едва ли получается. Тонное железо давит на виски. Ее раздавит, убьет еще одно из его воспоминаний: наполенных болью или улыбкой, радостью.
Это убтет ее, возможно, медленее, чем любой из наркотиков.
Это просто прикончит великую стерву и интреганку Кетрин Пирс.
После долгих плетаний по белым коридорам.
Что не так?
Устала. Вымотолась.
— Элайджа, — нагло сорванный с губ крик, как будто она требует, чтобвы он был здесь и сейчас, и ее хваленый самоконтроль летит к черту, распадается.
Губы слипаются от долгого молчания.
— Элайджа, прошу тебя! Ты нужен мне: живым или мертвым. Нужен, потому что я люблю тебя, — каждое слово отшлейфовоное, чистым отчаянием звенит в ее же ушах.
Тот ли это настоятельно рекомендованный, тот самый момент, когда нужно руки опустить, почувствовать, что там нет ничего и приеять то, что он ушел, а она умерла и вообще затерялась в этом коридоре полным белых дверей.
Разве не пора?
Пора признать, понять, что это то самое личное дно из которого нужно карабкаться и выбирать на берег.
Кетрин может честно сказать, что легче не становится, кислород совсем не как на земле, а дышать без Элайджи не выходит. Задыхается видя, что он и дальше живет, может дышать без нее, заботится о семье, заменил ее Хейли. И лучшей идеей ей не видится, как бродить по коридорам, залам, открывать белые двери, чтобы только увидеть свет его лицо. Может, только видеть его во снах.
Может он чувствует ее душу. Чувствует, что душой она рядом.
Кетрин не знает этого, но знает то, что он простит ее.
Кетрин уже не помним начала, какой была, только ей кажется, что в жизни Элайджи ей теперь нет места и она может только смотреть на его жизнь со стороны.
Они больше не вместе.
Найдет ли она путь к нему? Будут ли они вместе?
Простит ли он ее?
И падает, падает, падает.
Падает, когда за ее спиной закрывается белая дверь.
Каждую ночь умирая заново возрождаться к утру.
Расплатился сполна за свою ошибку.
Элайдже почти смешно ведь сейчас его окружают придворные дамы, попоавляют его распашной плащ на меху с пелериной и капюшоном. Любая из них может стать его: ужином или отвлечением.