Он сжимает пальцы в кулак, надеется, что брат хоть клыки не скалит — грубо при дамах. Клаусу — почти — смешно.
— Я знаю, в глубине души, наверное, знал всегда, Никлаус, что ты способен и на худшее, но и моя вина в этом есть. Вина в том, что позволил чувствам стать и случилось то, что случилось.
— Проклятие не снято. Двойник сбежал и обратился. Она мне не нужна теперь, но я убил всю ее семью. Ты знаешь, почему ты все еще здесь, Элайджа. Мы братья.
— Бесконечные мучения хорошо, но умереть ты мне не позволишь.
— Что еще скажешь, брат?
— На мне есть вина и я сделаю все, чтобы искупить ее.
— Сделаешь, потому что ты мой брат и всегда им останешься, Элайджа. Я подумываю о том, чтобы уехать в Португалию, как желает Ребекка.
В той самой глубине души, где сейчас кислота разливается, кости прожигает — где же долгожданное безумие, о котором так много говорилось? Сейчас бы никак кстати.
Элайджа и так сходил с ума.
Элайджа почти сожалеет.
Клаусу совсем плевать.
На гримасу на бледном лице и на дрожь нервных, тонких пальцев Элайджи. Клаусу плевать, знает ведь, что Элайджа сможет выдержать теперь.
Ребекке хочется думать — он излечится. Всегда излечивался.
Элайджи до боли в висках хочется бросить, что-то ядовитое, отвратительное, потому что он чувствует, будто его грязью измазали, и теперь вечно от него будет пахнуть мокрой землей и смертью, а вовсе не розовой водой или ягодами.
Сколько он терпел мучения?
Сколько раз глаза обманывали его?
Сколько раз он словно умирал, а затем возрождался, кричал от боли.
Сколько раз он словно горел в Аду?
Сколько раз он мог оставить попытки спасти душу брата и уйти.
Сколько раз он мог быть счастлив.
Но Элайджа не может. Теперь его старания никому не нужны, и смеет ли он восстановить все из руин?
Привык восстанавливать все из руин.
Восстанавливать семью.
Вдох — морозом в легкие. Клаус Майклсон будет теперь маяться в своем душном и тесном мире, даже иронично — одиночестве, на холодной постели каждую ночь умирая заново вместе с братом, который страдал по его вине. Знал ведь, чем кончится наказание Элайджи.
— Разговор окончен, брат?
— Мне нужно время, Никлаус.
Ему бы оставить себе хотя бы сны — токсичные, убийственно-тягучие сны, тяжелые от лжи и дыма.
Сны в которых он слышал ее голос и шел к ней сквозь туман.
Теперь не видеть свет ее лица.
Теперь не помнит начала, но знает конец.
Конец, потому что он выбрал брата, семью.
Они братья.
Они одна семья.
— Прости брат…
— Ты мой брат, Элайджа… Помнишь, как ты защищал меня от отца, помогал, был рядом… Помнишь, как смеялся, когда я не смог убить оленёнка, учил стрелять из лука. Помнишь, как убирал за мной трупы, останавливал от самоубийства, когда я навлек на себя проклятие охотника. Ты голос моего разума и я не справлюсь без тебя Элайджа. Я все помню… Я бы не справился без тебя… Где бы я был, если бы не ты? Это ты прости меня…
Клаусу теперь скорее застрелится, чем когда-нибудь представит, что он будет просить прощения у Элайджи, ведь осознал какие мучения испытывал его брат, а Элайджа вспоминать не хочет.
Проходили уже.
Оба ругались.
Оба прощали.
Оба шли по одной дороге.
Изранились по дороге, кровью истекли — по багровому следу можно бы и назад вернуться, да только пропасть.
Давно уже упали в пропасть.
Пропасть, ведь пол окрашивается кровью, когда Клаус пронзает клыками пронзает шею одной из девушек, что кружила рядом с его братом.
Элайджа только вздыхает, словно иллюзионист достает белоснежный шелковый отрезок ткани, напоминающей носовой платок, протягивает брату, чтобы тот вытер кровь из уголка губ.
И откуда столько благородства в Элайджи, кто бы знал. Куда ему Клаусу Майклсону до его старшего брата? Теперь им обоим не по себе, а осознает это только один. И сказать не выходит, и промолчать подло. Лучше уж Элайджа обнимет брата, чтобы тот просто понял, что все будет, как прежде. Клаус почти истерично вздрогнул от этих объятий.
— Я всегда буду выбирать тебя, брат…
И больно совсем не ему, так ведь?
Больно обоим.
Главное, чтобы серые глаза скорбью не вымыло. Он ведь столько раз предавал своего брата, лишал счастья его, сестру. Но может когда-нибудь Клаус все поймет. Остальное — остальное лечится.
Элайджа вылечиься и простит.
И невысказанное и несбывшееся нависает в воздухе, и кажется, если сейчас как-то вдохнуть неправильно, рухнет вселенная, и от них не останется ни записки, ничего.