Напоследок он посмотрит на брата и прошепчет Пирс, как только закрывает глаза : — Прощаю...
Стефан не хотел умирать так.
Не в Адском пламени, съедающем кожу с лица и оставляющем ожоги. Не слабым, разбитым всем человеком, так неожиданно. Не с Кетрин Пирс, бессердечной, хладнокровной сучкой Кетрин, чей каждый шаг выверен и продуман с маниакальной точностью.
Стефан совсем не хотел умирать, сдерживая эту девушку-старуху, что так неожиданно-безропотно сжалась вся, пристыла к его груди. Думал, что держал её – в действительности не смог бы отпустить, даже захотев. Она сама вцепилась в него, стиснула ладонь до костного хруста.
Стефан совсем не хотел умирать, вот так, подставляя лицо Адскому пламени.
И пусть формально она была жива в Аду — внутри всё давно уже сгнило, потрескалось и сыпалось прахом теперь, здесь, на раскалённые огнём камни. Вся она — из пыли — просто отголосок, жалкая пародия на себя прежнюю. Где все громкие слова, где зрелища королевского масштаба, где вырванные глотки и тонкие шпильки? Нет ничего, не осталось, исчезло с позором, потому что и Кетрин Пирс перестала быть похожей на себя. Поэтому, может, она дышит часто-часто, так что Стефан сам начинает задыхаться? Поэтому, может, пальцы у неё дрожат и инстинктивно вжимаются в его ладонь сильнее, растворяются в ней, хрупкие и бледные.
И дрожь её – синхронно с дрожанием стен, прогибающихся под рёвом огненного потока, сжирающего всё на своём пути.
И их этот поток вот-вот поглотит.
И Кетрин страшно, ох, как страшно великой стерве Кетрин Пирс, и этот леденящий ужас расползается и охватывает каждый нерв, отдает ледяным потом и мурашками по коже. Как же ей хочется не чувствовать этого леденящего холода и слабости. Слабости от которой, увы, не избавиться. Как же просто быть героем на словах — и как же хочется сломаться, оставшись один на один с последствиями своего героизма. Кетрин сломалась и сломала вслед за собой Стефана Сальваторе. Всегда уходит громко и тащит за собой.
Не сохрнила часть своей жизни.
Пронизана этим чувством безпомощности.
Кетрин откидывается едва назад, упирается макушкой ему в грудь, в подбородок. И в этом движении всё — страх, человеческий и от того ещё более неподходящий ей, страх, вытравляющий все обиды, всю ненависть.
Не может справиться со страхом.
Не выживут оба.
И он обнимает её, по-настоящему обнимает, и сжимает её пальцы в ответ.
И она душит всхлип на корню, потому что Кетрин Пирс не положено плакать.
И вся вечность тонет в угольных зрачках, сгорает в аловато-рыжем столпе пламени.
Не остаётся даже костей. Только пепел, смешавшийся с землёй и песком. И, наверное, где-то там, на обгоревших камнях, покоится его последнее прощение. Он простил ее и больше ничего не смог сделать.
Она забрала его с собой : свою любовь и боль.
Они сгорели в огне и это должно было стать концом одной истории и начало другой.
Деймон и Елена должны жить счастливой жизнью, Елена стать медиком, Керолайн скорбеть и собравшись с силами жить дальше, Бонни отправиться в путешествие.
По утру от них осталась только горстка пепла.
У злодеев не дрлжно быть счастливого финала, ведь он им положен по статусу и Кетрин Пирс проиграла.
У Кетрин Пирс не должно быть счастливого финала. Не положен и все должно было закончится обращением в горсту пепла, сгоранием в Адском пламени.
Это должно было стать ее концом, ведь Ада не существует и на Земле ей нет места.
Все это конец игры…
Злодеем не положен счастливый финал.
Это конец, вот только…
Только Кетрин Пирс открывает глаза и вспомнит все. Помнит, как руки сжали шелковую простань, ведь очнулась на постели в комнате с черной дверью.
Кто-то ее не отпускает.
Это должно было прикончить ее.
Адское пламя должно было испепелить ее, обратить в горстку серого пепла, но она очнулась в этой комнате с черной дверью.
У нее нет сил даже поднять голову с подушки и лучше бы это рыжие пламя прикончило ее. Было бы гораздо легче и проще.
Кто-то не желает ее отпускать и убивать ее в себе.
У Элайджи Майклсона идеально отглаженная кристально-белая рубашка. Настолько белая, что расфокусированные зрачки Пирс буквально ловят ангельское свечение или звериный оскал исходящее от него. Она видит его на пороге этой комнаты, когда садиться на постель и смотрит в эти потухшие глаза. В этих глазах больше нет огня и той страсти. Она слабая, что голову с подушки поднять не может, но пальцы с удовольствием зацепились за тонкую полоску его черного галстука в инстинктивном, не более, желании почувствовать хоть что-то более-менее устойчивое, если бы она могла поднять голову. Все, о чем она думает, пока его лицо приближается: нельзя закрывать глаза. Нельзя. Ни на секунду. Это будет ее ошибкой. Это, возможно будет стоить ей жизни.