Элайджа больше не боится умереть. Элайджа боится лишь быть чудовищем.
Какие гарантии? Сколько чувств она испытывает, когда он говорит о смерти. Она ненавидит и бьёт по лицу, что тот вздрагивает от неожиданности. Не каждый на Земле позволит себе так вести с ним, а она ударила. Ударила, потому что стало страшно, не по себе от его слов.
Элайджа поставил ее перед фактом, что сделает все во блага семьи и племянницы.
Ему трудно скрываться от лихорадочного взгляда Пирс, да и как она может быть спокойна?
Пески одиночества затягивают в пустоту — туда, откуда невозможно выбраться. Элайджа вывел ее оттуда, схватил за руку и вытащил из этих песков. Она много столетий боролась с болью прошлого, закапывая её под разбухшей землёй оправданий и поступков во имя своего спасения. Его слова стали поперёк горла стальной иглой. Одно неловкое движение — и ты стечёшь кровью. Она готова пойти на все, потому отчаянно верила в то, что Элайджа — ключ к спасению, ее счастье, ее любовь. Усомниться в этом было подобно кошмарному сну. Но любой сон может стать явью, даже самый страшный.
Страшный сон, если он умрет.
— Я помню, как в Италии ты стал перед мной на колено и сделал мне предложение, — голос брюнетки звенит, крошится его изнутри. — Тогда я была самой счастливой женщиной в мире. Правда, я сперва позволила гордости взять верх надо мной, ведь Кетрин Пирс поставила на колени не просто очередного, ничего не значащего любовника, а Элайджу Майклсону. В душе я ликовала и ненавидела себя одновременно, потому что именно ты вел себя со мной так, как не вел ни один мужчина, ты стал моей слабостью и величайшем счастьем. Ты вел меня в этом мире… Любовь к тебе вела меня…
— Но я снова готов спасать тебя, несмотря на все, что ты сделала, — Майклсон осторожно берёт ее за руку и с опаской заглядывает в глаза. — Как тогда, когда ты была рядом и мы счастливы, так и сейчас сможем вернуть утраченное, починить сломанные чувства. Мне нужна ты: на Земле или в Аду.
Кетрин не хочет отталкивать его, потому что дышать и так тяжело. Будто грудную клетку распаривают. Будто сердце выворачивают наизнанку, вытряхивая остатки любви, лоскутки засохшей обиды и боли. Она дрожит всем телом и неотрывно смотрит на руки сжимающие ее холодные ладони. Она ведь навечно замерзла. Так тепло и уютно, потому что его ладони согревают ее такую холодную и застывшую. Любовь — согревает, оберегает, успокаивает. Так и должно быть. Страху здесь нет места.
— Ты столько раз спасал мне жизнь, Элайджа, я ведь знаю, что в девятнадцатом веке ты помог мне бежать из Мистик Фоллс и это было не только тогда, что у меня просто нет никакого права так с тобой обращаться, причинять боль, обманывать, — Пирс извиняется или пытается извиниться.
Только в этот раз всё по-другому. Без напускной серьёзности в голосе. Без тлеющей обиды в глазах. С обнажённым кровоточащим сердцем и трясущимися руками. Ведь на самом деле Кетрин абсолютно не умеет контролировать волнение. Только не рядом с Элайджей, с которым она была настоящей. Видимо настоящей ее знал только он. Когда вся жизнь буквально повисла на волоске. Да, спасти ее мог только он.
— Я получил твое письмо с запятой, после слова « Дорогой» и не мог не помочь. Я сейчам сжимаю твою руку и вижу твою искреннюю улыбку, мне хочется верить в то, что мы со всем справимся и будем счастливы, — может он мужчина и не должен плакать, но сейчас он не стесняется своих слёз. Он не боится показаться слабым. Он боится выставить себя грязным, жалким. Он плачет потому она нужна ему, но она мертва, обратилась в горстку пепла. Он плачет по утраченную и не прожитому. Но он не такой и никогда таким не был.
Как он сможет теперь спать спокойно?
— Я не смогу без тебя, — она касается его щеки, стирая горячие слёзы, и проводит пальцем по губам. Чувствует, что не имеет права касаться, не может находиться так близко, а вообще оба не заслуживают прощения. Но жутко хочет поцеловать, касаться ее губ. Вдохнуть его запах. Почувствовать хоть миллиметр нежности, затерявшийся под фарфоровой маской равнодушия Пирс.
— Ты спросила меня о моих страхах, — и Элайджа говорит правду, знает, что никогда не выберется, не спасётся. — Так вот, Катерина, я всегда знал ответ на этот вопрос.
— И чего же ты боится сам Элайджа Майклсон? — интересуется она.
— Боюсь потерять тебя, — прямо в губы выдыхает ей Элайджа. Поэтому ты все еще здесь… Спрятана там где свет и хорошо — в глубине моего разума.