— Умер.
— А впереди, дымя трубами, маячили дома, в которых, как нам казалось, были и пища и тепло, где так хорошо можно отоспаться.
— Надо хоть что-нибудь достать. Пусть с боем, с жертвами, но пища должна быть в отряде. Надо спасать людей, — обратился я к Григорию Ивановичу. Он сам весь опух, лицо сделалось восковым. От голода он еле двигался.
Пошло нас шестеро. С трудом волоча ноги, мы двигались по заснеженному полю к дому, стоящему на отшибе.
Через окна доносился русский говор. Изредка слышались детские голоса.
«Кажется, свои», — подумал я и вместе с тремя партизанами открыл дверь в избу. Она была битком набита стариками, старухами и малолетними ребятишками. Все с удивлением поднялись с мест и смотрели на нас.
— Кто такие и чего надобно? — спросил поднявшийся с лавки высокого роста старик.
— Партизаны, дорогой папаша. Оказались в тяжелом положении, нужно хлеба. Умирают люди с голоду, — ответил я, опираясь о печку.
— Партизаны? Под самым-то фронтом? — недоверчиво произнес старик.
— Вот именно. Нас ведь много. Очень много и бьем врагов везде — и на фронте и около фронта, где немец попадет.
Люди минуту молчали, с любопытством разглядывали нас, потом не выдержали, старухи заплакали, начали обнимать нас, натаскали на стол вареной картошки, краюхи хлеба, принесли кастрюлю капусты. Потом нашли рваный мешок и все съестное сложили в него. Начались расспросы. Старики переглянулись, и один, видимо хозяин, сообщил, что две недели назад около деревни остановились партизаны Глебова, у них были раненые. Немцы окружили их, и все партизаны погибли. Погиб и командир.
Мы слушали стариков и сами говорили мало. Сказали только, что любой ценой, но мы победим, несмотря на лишения, и эта победа близка.
— Дай бог, — ответила старушка, совавшая мне за пазуху еще каравай черного хлеба с мякиной, и перекрестила меня.
Вторая группа, ходившая в другую деревню, тоже вернулась кое с какими продуктами.
Я подошел к Вифатнюку и дал ему пару вареных не успевших еще остыть картофелин.
— А, картошка, — проговорил он и, не сдирая шелухи, начал есть. — Вкусная, никогда еще такой не едал. Дай еще, хоть одну, — просил он.
— В обед получишь, будем варить заваруху, к ней дадим хлебца. А теперь потерпи.
— Ладно, — ответил он и снова начал возиться со своей радиостанцией, чтобы попытаться еще раз связаться с Большой землей.
За сутки мы прошли километров восемь. До линии фронта оставалось километров пятнадцать-двадцать. Изредка сюда доносилась артиллерийская канонада.
Неожиданно хлынул дождь. Он шел до полуночи. К утру потянул северный ветер, ударил сильный мороз. Наша рваная одежда превратилась в ледяные раструбы и отяжелела. Кое-как добрались до заросшей крупным ольховником болотины, чтобы развести небольшие костры, а главное — вскипятить горячей воды и сварить какую-нибудь похлебку. С большим трудом разожгли два костра.
Чуть в стороне, пристроившись на упавшем дереве, Вифатнюк начал, уже в который раз, возиться с радиостанцией. Опухшими пальцами он разобрал ее, прочистил гнезда ламп, концы проводов, затем снова тщательно собрал все и закинул антенну на ольховое деревцо. С большим трудом он надел наушники. Настраивал долго, потом махнул рукой.
— Нет, ничего не получается, — тихо произнес Вифатнюк и тут же припал на бок, затем повернулся на спину и вытянулся во весь рост. Вслед за ним в снег скользнула рация. Его приподняли. Он открыл глаза и с последним усилием прошептал:
— Умираю. Крепитесь, ребята.
Нас становилось все меньше и меньше. Совсем прекратились разговоры. Каждому хотелось выбросить из своих карманов и мешков лишний груз и посмотреть заодно, нет ли какого сухарика.
Ночью пошел сильный снег, потом подула поземка. Партизаны коченели от холода. Не спасла и усиленная ходьба.
К утру умерло более тридцати человек.
Пятидневные поиски прохода через вражескую оборону ничего не дали.
— Надо еще раз попробовать искать проход через немецкие траншеи, — сказал Ефимов, и три группы разведчиков в пургу отправились к берегам реки Полисть, где проходил передний край. Им отдали остатки картошки.
Две группы вернулись через сутки.
— Пройти невозможно, — сообщили разведчики. — Место открытое. Блиндажи и дзоты построены шахматным порядком. Все ложбины и мелкий кустарник заминированы.
Осталась одна надежда — на третью группу. Прошли ещё сутки, затем ещё одни. Группа не возвращалась. К исходу четвёртых суток неподалеку послышалась автоматная стрельба. Вскоре она утихла.