— Может, наши шли? — сказал Клочко и, накинув на себя единственный маскировочный халат, покачивясь, пошел туда, откуда час назад доносились автоматные очереди.
Он вернулся через несколько часов.
— Ну как? — спросил его Горячев.
— Никого не видел. Наверное, погибли. Больше никто не задавал вопросов. Все молчали.
Каждый понимал, что смерть бродит где-то рядом и от нее могут избавить только партизанское счастье, сила воли и Находчивость, которые не раз выручали из самых тяжелых, казалось бы, безвыходных положений.
— Выход найдем, не погибнем, — твердо произнес Григорий Иванович и приказал перебираться на новое место.
Снова в ночной тишине, через заснеженные поля и кустарники, еле живые, шатаясь и падая от истощения, пошли партизаны. Откуда-то справа доносились артиллерийские залпы, короткие пулеметные очереди, потемневшее небо прорезали ленты трассирующих пуль, вспыхивали разноцветные ракеты. А слева стояла гнетущая тишина, темень и не было в них ни просвета, ни выхода.
Шли молча. Делали частые привалы. Никому не давали уснуть, толкали друг друга, заставляли подниматься. Время от времени многие падали в глубокий снег. Человека тут же старались поднять, облегчали его и без того легкую ношу.
Остановились в небольшом ельнике. Здесь было лучше, чем на прежнем месте: невысокие елочки маскировали наше расположение, сюда меньше проникал холодный ветер.
Костров не разжигали. Страшно хотелось есть. Наступал седьмой день, как 'партизаны ничего не ели.
Перед рассветом начали изучать местность и сразу же опешили. Метрах в трехстах оказалась немецкая оружейно-ремонтная мастерская. Здесь ремонтировали стрелковое оружие, а во второй половине дня пристреливали его и как назло в нашу сторону.
— На новое место переходить не будем. Останемся здесь. Попытаемся искать лазейку через фронт, — сказал Ефимов.
Под вечер снова ушли разведчики в сторону переднего края. Но пройти далеко не удалось. У первых же блиндажей разведчики наткнулись на трупы партизан, входивших в третью группу и не вернувшихся с задания. Они подорвались на вражеских минах.
Люди опухли от голода, глаза стали безжизненно-стеклянными, ноги еле двигались, руки едва держали оружие. Часовые уже не могли стоять на посту — они сидели. А морозы становились все сильнее и сильнее. Временами налетали ветры, которые пронизывали ветхую одежду насквозь. Чтобы согреться, мы разводили небольшие костры.
Уйти подальше в немецкий тыл мы были уже не в состоянии. До населенных пунктов, где можно ночью раздобыть что-нибудь съедобное, было далеко, к тому же кругом лежал глубокий снег.
К исходу девятых суток с поста приполз Виктор Смирнов. Он подтянулся к костру, начал расстегивать и снимать свой рваный полушубок, затем неожиданно сунул руки в горящий костер и стал загребать угли.
Я позвал Пашнина'. Он посмотрел на Смирнова. Партизан не узнавал врача.
— Сошел с ума. Это случается на почве голода, — заключил Пашнин.
Через полчаса Смирнов умер.
Прошло каких-нибудь минут пятнадцать-двадцать, как сидевший рядом со мной Петр Данильчук слегка вскрикнул и вытянулся. Я пощупал его пульс. Он не бился.
К концу дня смерть отняла у нас еще пятнадцать товарищей. Мы были бессильны не только спасти людей, но и похоронить умерших, отдать им партизанские почести. А смерть становилась все безжалостнее. Живые лежали вперемежку с мертвыми.
Во второй половине дня мы собрали весь отряд у костра.
— Что будем делать? — Такой вопрос поставил перед партизанами командир бригады Ефимов.
— Прорываться, — ответило большинство.
— Устроим фрицам наш последний концерт!
— Лучше погибнуть в бою, чем от голода! Так и решили.
— Хорошо, дорогие товарищи, — сказал я. — Помните, что нас полторы сотни. А это сила большая. Прорыв начнем сегодня ночью.
Ефимов приказал проверить оружие, гранаты, готовиться к последнему бою.
Порядок при переходе передовой приняли такой: две группы по двадцать человек идут впереди, одна блокирует и уничтожает левую сторону блиндажей, вторая — правую. Остальные идут за передними группами, уничтожают появившихся фашистов и пробиваются к реке, за которой стоят наши части.
Люди несколько ожили. Зашевелились, начали протирать патроны, проверять гранаты, выбросили лишние вещи из мешков.
Кто-то вполголоса начал напевать «Ленинградскую партизанскую». Хотелось забыть голод, не вспоминать трудности и невзгоды последних дней. Некоторые старались даже подшучивать друг над другом, вспоминать забавные случаи из боевой жизни.