Небытие наше, иже еси в небытии, да не будет небытие твое. Последняя попытка.
— Это последнее изобретение. Окончательное, тотальное контроружие. Атомная, или водородная, или кобальтовая бомба.
— Все эти бомбы, красавицы, вызывают распад. Антибомба Рине собирает все воедино.
— Представляете, падает бомба, и тут же автоматическое устройство выстреливает антибомбой, которая с такой же скоростью и интенсивностью восстановит все, в чем вызовет распад вражеская бомба, которая, таким образом, превращается в обычную железную болванку, свалившуюся в неба. Она может повредить здание, выбить яму на дороге, убить животное.
— Как тяжелый кусок черепицы.
— На следующий день газеты сообщат: «Военная сводка: вчера атомной бомбой, сброшенной неприятелем на наш героический народ, была убита злополучная корова, личность которой не установлена. Скоро, очень скоро безжалостные преступники заплатят за свои изуверства. Наша доблестная армия продолжает свое триумфальное отступление. Генерал П. Олковник, Главнокомандующий».
Воцарилась полная тишина. Мы походили на рекламу «роллс-ройса», я даже слышал тиканье часов на приборной доске. Никто ничего не сказал. Только Арсенио Куэ состряпал некое рыканье, чудом увернувшись от перебегавшего улицу толстяка. Увесистый пешеход полегчал от испуга, одним скачком добрался до тротуара — или убрался с мостовой — и зашатался, заплясал, завис над поребриком в сальто витале, словно каночеходец. И тут я услышал водопад смеха, долгий, заливистый, безошибочно кубинский хохот. Наши пассажирки смеялись и хватались за животики и показывали пальцами и строили рожи слону, танцующему польку страха. Веселились несколько кварталов подряд.
Мы попытались было удержать их в таком приподнятом состоянии до самого «Джонни’с» или «Жони», как еще можно и должно его называть, — без особого успеха. Теперь же, внутри, когда все освежились под ледяным воздухом кондиционеров и потягивали соответственно александр, дайкири, манхэттен и куба-либре, мы снова принялись перемалывать их в жерновах нашего остроумия. Для них, ясное дело, это был сплошной геморрой, а не юмор, насильное скоморошество, улыбки им не по зубам. И все равно мы продолжали щекотать их, провоцировать на фаллопиевы думы, травить помалу за-анекдотом-анекдот. Зачем? Возможно, нам с Арсенио было весело. Кто знает, не бродил ли до сих пор этиловый спирт по нашим юмористических венам. Или мы наслаждались легкостью, легкой удачей, с которой их подцепили, простотой, с какой обманули земное притяжение нравственности, вознеся их в наш салон, моей идеей о том, что набухание есть противоположность падению. По крайней мере, я, кажется, так думал, Арсенио Куэ — не знаю. Но, не сговариваясь, мы решили стать для них одновременно Гэллэхером и Шином, Эбботтом и Костелло, Катукой и Доном Хайме, Гэллэстелло/Эбботтшином, Гарриньо и Пидеро и Катушибири/ Хаймекунтибири и Эбботтстелло и Гэллэшином и Гарриньеро, и все это для них, для них одних. Начали мы с Бу(стро) ффонады, — разумеется, посмертного, но не запоздалого чествования этого маэстро, Маэстрофедона, Маэстрема.
— А вы слышали историю про то, как Искренне Наш Сильвестре очутился нагишом в парке?
Хороший заход. Урок с колесом выучен. Женский интерес к нудизму в целом, не ко мне лично.
— Прошу тебя, Куэ, не куэзорь меня. — Мой голос заливается притворным румянцем.
Женский интерес возрастает.
— Куэ, расскажи.
Возрастает.
— Расскажи расскажи.
— Ну ладно.
— Ну, пажалуста, Куэ.
— Мы (смешок), Искренне Наш и Эрибо… Бустрофедон (смешок) и Эрибо и я гуляли в парке…
— Куэ…
— Мы (смешок), Искренне Ваш и Эрибо…
— Раз уж решил рассказать, то хоть расскажи как следует.
— (Смех) Мы были Искренне и, ты прав, Эрибо не было.
— Сам знаешь, его и не могло быть.
— Да, его не было. Были Бустрофедон, Искренне Наш и… Был Бустрофедон?
— Не знаю. Ты же рассказываешь, а не я.
— Но про тебя же.
— И про тебя.
— Про меня постольку, поскольку про тебя, значит, все равно больше про тебя.
— Про нас обоих.
— Хорошо, про нас обоих. В общем, тема такая: (смешок) были вот он (хихиканье) и я и, кажется, еще Кодак…