По пятницам в кабаре выходной, так что ночью мы свободны, а эта пятница и вовсе много сулила, потому что должны были запустить танцплощадку под открытым небом в «Сьерре». Получалось самое то — заскочить туда послушать Бени Морэ. А еще в тот вечер в «Сьерре» дебютировала Куба Венегас, и я обязан был прийти туда. Как вы знаете, Кубу открыл не Христофор Колумб, а я. К тому времени как я услышал ее впервые, я уже снова начал играть и везде слушал музыку, слух у меня настроен идеально. Я оставил музыку ради рекламной графики, а еще немного подрабатывал в одном агентстве, где сочиняли в основном эпитафии, а потом, раз уж пооткрывалось столько новых кабаре и ночных клубов, достал из шкафа свою тумбу (тумба под тумбой, все время повторяю это в шутку и каждый раз, повторяя, вспоминаю Иннасио, я имею в виду Игнасио Пиньеро, написавшего ту бессмертную румбу, в которой поется, как один измученный, отвергнутый и мстительный влюбленный написал на могильной тумбе своей возлюбленной (надо слышать, как это поет сам Иннасио) такие слова, перекликающиеся с другой румбой: Не плачь по ней, могильщик, не плачь по ней, всем бандиткам бандитка, могильщик, не плачь по ней) и принялся рьяно репетировать, стучать и за неделю достучался до правильного, сочного, вкусного звука и отправился к Баррето и сказал ему: «Гильермо, я снова хочу играть».
И вот значит, Баррето устроил меня во второй оркестр в «Капри», тот, который играет в перерывах между шоу и после последнего, чтобы народу было подо что потанцевать (тем, кто это любит), или пообжиматься в ритме танца, или посдирать мозоли в ритме шесть восьмых. Кому что нравится.
Тогда-то я и услышал, как кто-то поет за окном, и мне показалось, что в этом голосе есть фишка. Песня («Картинки» Франка Домингеса, да вы знаете, ну эта, Словно во сне, так нежданно, ты подошла, и чудесной той ночью…), то бишь голос шел снизу, а потом я увидел, как вслед за голосом идет высокая мулатка, с хорошими волосами, осанистая, она уходила со двора и снова выходила, развешивала белье. Вы догадались: это была Куба, которую тогда звали Глория Перес, и, само собой, — недаром в рекламе столько оттрубил — я переименовал ее в Кубу Венегас, потому что ни один человек по имени Глория Перес никогда не будет хорошо петь. В общем, эта мулатка, которую тогда звали Глория Перес, и есть Куба Венегас собственной персоной (или наоборот) и, раз она сейчас обретается в Пуэрто Рико, или в Венесуэле, или фиг ее знает где и вообще сейчас не о ней, я могу вот что вам рассказать между делом.
Куба врубилась с ходу: недолго думая, вовремя разругалась со мной, стала встречаться с моим другом Кодаком — фотографом, модным в том году, — а потом с Пилото и Вера (сначала с Пилото, потом с Вера), у которых есть пара неплохих песен, например «Долгожданная встреча», — ее Куба превратила в свое творение. В конце концов она стала жить с Уолтером Сокаррасом (Флорен Кассалис писал в своей колонке, что они поженились: я знаю, что они не поженились, но это не имеет ни малейшего значения, как сказал бы Артуро де Кордова), он умеет обделывать дела и отправил ее в турне по всей Латинской Америке; и в тот вечер на пианино в оркестре «Сьерры» играл он. (Это тоже не имеет ни малейшего значения.) В общем, я пошел в «Сьерру» послушать Кубу Венегас, у которой очень красивый голос и очень хорошенькое личико (в шутку ее называют Идеальный Кубик) и потрясающая фигура, когда она на сцене, и понадеяться, что она меня заметит и подмигнет и мне посвятит «Не говори со мной».
Итак, я сидел в «Сьерре» за стойкой, выпивал и болтал о том о сем с Бени. Дайте я расскажу вам о Бени. Под Бени я имею в виду Бени Морэ, а говорить о нем — это все равно что говорить о музыке, так что дайте мне рассказать о музыке. За воспоминаниями о Бени мне пришли на ум прежние времена, дансон «Исора», где тумба следует за двойным перебором контрабаса, заполняющим все время звучания и побеждающим даже самого неутомимого танцора, которому ничего не остается, кроме как покориться скошенной частоте ритма, почти что уходу в пике. Этот тюряжный перебор на контрабасе повторяет оркестр Чапоттина на одной довольно известной сейчас пластинке, записанной в пятьдесят третьем: сьенфуегосский монтуно, гуагуанко, сыгранный как сон, и вот там-то контрабас действительно ведет. Раз я спросил у Чапо, как это у них так вышло, и он сказал (многая лета пальцам Сабино Пеньялвера), что сымпровизировали прямо на записи. Только так и чертится круг музыки счастья в жесткой квадратуре кубинского ритма. Мы говорили об этом с Баррето на радио «Прогресо», когда записывались, он сидел на ударных, а я стучал в свою тумбу и иногда сбивался. Баррето пояснял, что нужно сломать обязательный квадрат ритма, всегда томящийся в собственных рамках, и я привел ему в пример Бени, который своими сонами, своим голосом вырывался из квадратного плена, прокладывая мелодию поверх ритма, заставляя оркестр лететь за собой и делать музыку податливой, как звук саксофона или трубы, как будто этот сон пластичный. Я помню, играл один раз в его оркестре, заменял ударника, моего приятеля — тот меня попросил выручить, потому что хотел, олух, пойти потанцевать! Охренительно было сидеть за спиной у Бени, а он поет, изгаляется, запускает мелодию поверх наших пришпиленных к полу инструментов, а потом вдруг оборачивается и просит тебя ударить точно в этот момент. Ох уж этот Бени!