— Тебе-то зачем.
Она мотнула головой. Блаженненькая? Скоро узнаю.
— Девочкам из яхт-клуба незачем играть на бонго.
— Я не девочка из яхт-клуба, — сказала она и ушла, и я так и не понял, где у нее болит. Просто стал играть дальше.
Я все играл и играл и увидел, как Арсенио Куэ подзывает официанта и просит счет, играл и играл, будит Сильвестре, и этот смуглячок-писака встает и идет вслед за Сибилой и Вивиан, которые под ручку направляются к выходу, я играл, а Куэ расплатился за всех, я играл, и подошел официант, и Куэ дал ему на чай, я играл, видимо, неплохо дал, судя по довольной роже официанта, я играл, пошел и догнал всех у дверей, и швейцар раздвинул портьеры, я играл, и они вышли через красно-зеленый, ярко освещенный игорный зал, и портьеры упали, скрыв их из виду, я играл. Даже не попрощались. Но мне было все равно, потому что я играл, продолжал играть и собирался играть еще очень долго.
До этой ночи в «Сьерре» я редко видел Вивиан, зато часто встречал своего друга Сильвестре и с ним Арсенио Куэ. Все время они мне попадались. Как-то раз я выходил с репетиции (кажется, в субботу днем) и столкнулся с Арсенио Куэ, который шел — пешком, на удивление — по Двадцать первой улице. Стояла страшная жара, и, хотя на юге небо затянуло тучами, дождя вроде не намечалось, тем не менее Куэ был в дождевике (он бы сказал, в плаще); курил сигарету в мундштуке, вышагивая своей неровной походкой носками наружу и выдувая дым носом, обеими ноздрями, так что над губой зрелищно вздымались два серых столба. Мне на ум пришел чокнутый дракон. Впрочем, не такой уж и чокнутый, неизменно в черных очках и с ухоженными усами.
— Чертово солнце, — сказал он вместо приветствия.
— Тебе как, не холодно? — спросил я, указывая на дождевик.
— В плаще или без плаща, в штанах или без штанов, в этом чертовом климате все равно подыхаешь.
Это было его любимое вступление. С него он начинал звучные обвинительные речи в адрес страны, народа, музыки, негров, женщин, отсталости. В адрес всего. И закруглялся на той же ноте, ругая погоду хорошо поставленным актерским голосом. В тот день он сообщил мне, что на Кубе (не Венегас, а другой) могут выживать только растения, насекомые и грибы, влача либо растительное, либо жалкое существование. Доказательство — скудость фауны, представшей глазам Колумба. Остаются еще птицы, рыбы и туристы. Все они могут улететь или уплыть как только пожелают. Потом, без всякого перехода, он сказал:
— Пошли со мной в «Фоксу»?
— Зачем?
— Да просто так. В бассейн заглянем.
Я не горел желанием. Устал, пальцы под защитным пластырем ныли, было жарко, и к тому же какое удовольствие тащиться в бассейн одетым, стоять на бортике, стараться не забрызгать костюм и рассматривать людей, как рыб в аквариуме. Да хоть бы в нем и русалки плавали, все равно. Я сказал, что не пойду.
— Там будет Вивиан, — сказал Куэ.
Бассейн в «Фоксе» был забит в основном детьми. Вивиан мы заметили сразу, она помахала из воды. Виднелась только голова без шапочки, волосы налипли на лицо и на шею. Совсем девчонка. Но, выйдя из воды, она уже не выглядела ребенком. Слегка подзагорела; кожа на плечах и на бедрах ярко отсвечивала, совершенно не похоже на молочную белизну под черным платьем в тот вечер, когда мы познакомились. И еще волосы теперь были светлее. Она попросила сигарету, добродушно отвечая на мои вопросы, видимо утопив в забвении прежние обиды:
— Я тут день-деньской сижу, до самого вечера. В няньках, — и махнула в сторону бассейна, кишевшего ребятишками. Когда я дал ей прикурить, она взяла мою руку и притянула к сигарете. Кисть у нее была длинная, костлявая, еще скукоженная и бесцветная от воды. Она мне нравилась, эта кисть, а еще сильнее нравилось то, как она обхватывает мою руку со спичкой и подносит к пухлым, полным губам.
— Какой ветер, — сказала она.
Куэ перешел на другую сторону бассейна к стайке девчушек, узнавших его. Автограф, что ли, попросят? Они сидели на бортике, болтали ногами в воде и сверкали мокрыми ляжками. Просто разговаривали. Мы с Вивиан добрели до каменной скамьи и сели за бетонный столик под металлическим зонтом. Под ногами расстилалась взамен газона зеленая мозаика. Я снимал пластыри с пальцев и клал в карман. Вивиан наблюдала, пока я на нее не взглянул.
— Куэ пришел к тебе, а сам смылся.
Она посмотрела в сторону бассейна, на Куэ и его восторженный водный гарем. Мне не пришлось показывать пальцем, да я и не стал бы, в любом случае.
— Нет, он не ко мне пришел. Он пришел покрасоваться.
— Ты в него влюблена?
Вопрос ее не удивил, она расхохоталась.