д Бергман», а «Ингрид Бергамо»; мулаточка, почти что белая, как говорит она сама, когда в ударе, осветляет волосы, сильно красится, втискивается в самые тесные платья на этом острове, где у женщин принято носить не одежду, а перчатки на все тело, и довольно слаба на это дело (что не умаляет ликования Сильвестре, потому что не бывает легких женщин до), развел я ее и привез в мотель на Восемьдесят четвертой, и уже приехали, а она нет и нет и ни в какую, и пришлось разворачиваться и уезжать, и все на такси. Но, продолжал он, уже опять в Ведадо, туннель уже раз пять проехали туда-сюда, мы стали целоваться и все такое, и она согласилась доехать до угла Одиннадцатой и Двадцать четвертой, а там все по новой, с той разницей, что таксист сказал, мол, он нам тут не нанялся сутенером и давайте платите, он поехал, и тогда Ингрид пристала, чтобы он отвез ее домой, но тут я под шумок расплатился, и он свалил. Ингрид, само собой, взвилась, подняла образцовый хай в ночи, мы ругались на улице, точнее, она брыкалась, а я пытался ее успокоить, я был рассудительнее самого Джорджа Сандерса (ввернул тут Сильвестре, который всегда говорит кинотерминами: однажды он сложил ладони рамкой, будучи за фотографа, и велел мне: не двигайся, из кадра выпадаешь, а в другой раз я приехал к нему, и в комнате было темно, двери балкона закрыты, потому что вечером солнце с этой стороны жарит по всем уголкам, и я открыл балкон, и он сказал, Ты мне двадцать тысяч фул-кэндлов в лицо засветил! а еще как-то раз мы сидели с ним и Куэ, и он рассказывал что-то про джаз, а Куэ ввернул какую-то банальщину про истоки нью-орлеанского джаза, и Сильвестре заметил ему, Не надо вот этих флэшбэков в разговоре, старик, и еще много, сейчас не вспомню), и за спорами мы незаметно добрели до угла Второй и Тридцать первой и в тамошний мотель уже зашли как ни в чем не бывало. Думаю, она не соображала от усталости, но это было только начало, в номере у нас развернулась борьба злодея из фильма Штрогейма с невинной героиней из фильма Гриффита, чтобы она села, представь, просто присела, даже не на кровать, а на стул, а когда села, вцепилась в сумочку и не хотела выпускать ее из рук. Наконец я вроде ее успокоил, она более или менее расслабилась, почти развеселилась, и тут я снимаю пиджак, и она вскакивает как ужаленная и к двери, и я крупным планом вижу ее руку на ручке двери, так что приходится надеть пиджак и снова ее усмирять, она дает слабину, садится на кровать, но тут же подпрыгивает, будто это йогова лежанка из битого стекла, а я очень по-светски, прямо как Кэри Грант, уговариваю не волноваться, мол, сесть на кровать ничего еще не значит, кровать — такой же предмет обстановки, как все остальные, на которые можно присесть, и она спокойно встает и кладет сумку на тумбочку и снова усаживается. Тогда я почуял, продолжал Сильвестре, уж не знаю как, что можно уже снять пиджак, снимаю, подсаживаюсь к ней, начинаю ее целовать и оглаживать и между делом подталкиваю назад, чтобы легла, и она ложится, но тут же опять садится, как на пружине, а я опять подталкиваю, и она опять ложится, уже вальяжно, настоящая романтическая сцена, хотя и чересчур откровенная, и я говорю, как жарко, и еще, очень жалко, если помнется такое элегантное платье, а она говорит, Правда, красивое? и сразу решает снять, чтобы не помялось, но больше ни-ни, она останется в комбинации, и снимает. И снова ложится, а я уже снял ботинки и забыл про кодекс Хейза и начинаю прорабатывать ее на средних планах или на американском плане и прошу, умоляю, чуть ли не на колени становлюсь в постели, чтобы она сняла комбинацию, я хочу видеть ее прекрасное тело киноартистки, пусть остается в лифчике и трусиках, это ведь просто кружевной купальник, плавать в постели, и к этим доводам, старик, она прислушивается и снимает-таки комбинацию, предупредив, правда, что дальше ни-ни. Точка. И мы целуемся и обнимаемся и ласкаем друг друга, и я говорю, у меня брюки помнутся, и снимаю и рубашку тоже снимаю и остаюсь в трусах, но обратно в постель она меня не пускает, снова рассердилась или делает вид, что рассердилась. Но мало-помалу я опять начинаю ее трогать за все места, и мы опять начинаем целоваться и все такое, и я очень тихо, почти off, начинаю уговаривать ее снять все, что осталось, ну хоть бюстгальтер, и дать мне взглянуть на ее великолепную грудь, а она не ведется, и я уже почти теряю терпение, когда она вдруг говорит, Ну ладно, чего уж там, и срывает с себя лифчик, и в красноватом свете лампы (это еще одна была битва: погасить верхний свет и включить красный ночник) я вижу восьмое чудо света, восьмое и девятое, два чуда, и я вдохновляюсь, и она вдохновляется, и вообще атмосфера перетекает от саспенса к эйфории, как по мановению Хичкока. В общем, чтобы тебя не томить, с помощью той же техники и тех же аргументов мне удается снять с нее трусики, но в тот момент, когда старик Хич вставил бы эпизод с фейерверками, все застопорилось, веришь, дальше я не зашел: она была непреклонна, и я заключил, что изнасилование — это как подвиг Геракла, такого просто не бывает, если жертва в сознании и насильник только один. Ноу, зэтс куайт импоссибл, диар Де Сад.