Данила вдохнул холодный воздух и медленно выдохнул.
«Да пошел ты!»
Ангел стоял на улице и смотрел на снег. Он нагло ложился на прохожих, автомобили, животных. Покрывал кусты и деревья тонкой, холодной, полупрозрачной тканью. Данила съежился от холода и направился к перекрестку. Дойдя до проезжей части, Данила быстро перебежал дорогу на красный свет и скрылся в маленьком магазине.
Маша зашла в уборную, закрыла дверь и оперлась на нее спиной. Она заплакала. Тихо. Осторожно. Открыла кран.
– За что он так со мной? – Маша задала вопрос своему отражению.
Набрала в ладони воды и умыла лицо. Долго смотрела на свое отражение. Капли теплой воды стекали по подбородку на серый, вязаный свитер. Слезы наперегонки с водой стекали по щекам, огибая шею. Показала себе в отражение язык. По детски. Не искренне. Так же не искренне улыбнулась.
Маша не понимала, почему Данила не поцеловал ее. Она казалась себе уродиной, слишком маленькой для него. Боялась задавать вопросы.
Данила ей казался маленьким, гаснущим огоньком, который, если она не сбережет, снова исчезнет.
Ей хотелось обнять Данилу. Просто обнять и молча сидеть рядом и никогда не отпускать.
– Глупо. Он все равно уйдет. Он не мой. А я его, – Маша разговаривала со своим отражением. – Было бы руководство, как разлюбить человека. Я слишком влюбчивая. Да! Я разлюблю его! – Маша уверенно сказала себе. Достала салфетку, вытерла лицо и направилась в зал к Даниле.
За столом ее встретил Наполеон. Маша погладила кота. Взяла его на руки и сильно прижала к себе.
– Жаль, ты не волшебный.
Наполеон приложил уши и удивленно посмотрел на Машу.
– Я знаю. Я слишком маленькая. А…, – Маша огляделась, – где Данила?
Кот мяукнул. Задергал задними лапами, пытаясь вырваться. Маша отпустила Наполеона. Он резко рванул к выходу.
Маша села за стол и посмотрела в маленькое окошко, в котором было видно, как снег медленно ложится на асфальт.
Налила себе чай. Сделала глоток. Достала из сумки альбомный лист бумаги и карандаш.
На бумаге начали появляться плавные грифельные линии. Маша улыбалась, когда рисовала. Черта за чертой появлялись на бумаге. Маша закусывала кончик карандаша, когда вглядывалась в изображение. Заправляла за ухо прядь волос, когда наклонялась над листом бумаги. Линия. Еще линия. Маша рисовала портрет Данилы. Таким, каким его видела только она.
Подперла лицо руками, когда искала неточности в изображении, оставляя на скулах след от грифеля.
Маша преображалась, когда рисовала. Она становилась единым целым с окружающей ее обстановкой. Становилась счастливой в своей боли, которую выплескивала карандашом на бумагу. Именно счастливой. В эти минуты она не чувствовала ничего, кроме вдохновения.
Боль или счастье, любовь или печаль рождали в ней эмоции. Эмоции, которые владели ее телом, душой, сердцем. Она рисовала не картины. Она рисовала свои ощущения.
Маша коснулась пальцами губ и почувствовала вкус карандаша. Она улыбнулась и сделала глоток чаю.
Маша медленно и аккуратно прорисовывала каждый изгиб, каждый волос, ресницы, полуулыбку. Выделяла тенью скулы.
Маша остановилась. Вспоминала цвет глаз Данилы. В первую встречу, когда он пел, глаза были голубого цвета, а сегодня…Сегодня они – карие. Маша потрясла головой, прогоняя мысли, и продолжила рисовать, уделяя много внимания глазам.
Она растушевывала пальцем тени на портрете. Автоматически скрутила на голове пучок и закрепила его карандашом. Скулы, пальцы, ладони были испачканы грифелем.
Маша никого не замечала. Она закончила рисовать. Прикусила нижнюю губу, наслаждаясь рисунком. Скрутила лист в трубочку и перевязала тонкой резинкой.
– Маша, ты очень милая.
Она вздрогнула и сжалась, как пружина.
Данила долго наблюдал, как Маша рисовала. Он видел, как она ерзала на стуле, когда что-то не получалась.
– Тебе повезло, Дань, – бармен протянул Ангелу бокал виски.
– Сомнительное утверждение, – Данила залпом выпил спиртное.
Ангел старался не шуметь, чтобы не отвлекать Машу. Он чувствовал нежность, когда смотрел на нее. Хотел подойти, обнять и все рассказать.