Я стараюсь не завидовать. Я правда стараюсь.
Но, если быть до конца честной, мне уже хочется ее убить. Думаю, лучше не сообщать ему, что я на самом деле такая сумасшедшая, какой он меня считает.
Глава 11
Джуд присаживается рядом со мной на кровать, словно ему надоело сидеть на неудобной мебели и вытягивать шею, чтобы смотреть телевизор, обзор на экран которого открывается только с кровати.
Мебель, кстати, прикручена к полу. Довольно странное заведение, если вам интересно мое мнение. И Джуд говорит, что нам не разрешается тут быть, потому что это важное место встреч для многих стражей поверхности, которых называют модным термином — жнецы.
Он старается не прикасаться ко мне, что неудивительно. Особенно с тех пор, как я перестала быть призраком и несколько часов назад отправилась на поиски пульта дистанционного управления.
Уже почти рассвет следующего дня, а Лейк все еще не появилась.
— Она, должно быть, знает, что я здесь, — говорю, когда свет начинает пробиваться сквозь занавески.
Вчера вечером мы пропустили шикарную вечеринку. На улицах было шумно, и мне очень хотелось присоединиться к веселящимся, но Лейк — очень надоедливая девчонка, которая считает, что только ее время имеет значение. Эгоистичное отродье, если хотите знать мое мнение.
И нет, я не мелочная.
— Нет, только Ламар и Люцифер могли почувствовать твое присутствие. Ламар связан с духами, что является частью его силы. Возможно, именно поэтому он почувствовал тебя, в отличие от порождений ада. А Люцифер — это Люцифер. Я бы встревожился, если бы он не мог тебя почувствовать, особенно в аду.
— Но только когда я была достаточно близко к нему, чтобы дотронуться, — решаю указать я на этот факт.
Он поджал губы.
После этого комментария снова воцаряется тишина и нетерпеливое ожидание.
Мы смотрим сериал «Друзья» так, словно оба не ждем, когда его отправит в ад знакомая, но не хочет посвящать меня в подробности, потому что он, очевидно, более предан ей, чем мне.
С другой стороны, я, по крайней мере, знаю, что она существует. Она же понятия не имеет обо мне. Даже Джуд стал оберегать этот секрет. Так что это значит, что я выигрываю. Знаете, это если бы я участвовала в соревновании с ней или что-то в этом роде.
Мои мысли возвращаются к теориям, которые я молча прорабатывала в течение последних нескольких часов, когда мы оба устали от завуалированных оскорблений.
— Я думаю, что Кай — это Чума. То, что он сделал с теми двумя охранниками, было похоже на то, будто он отравил их ядом. Но это могла быть и болезнь, — наугад заявляю я, заставляя его снова стонать.
— В прошлый раз Четыре всадника были убиты столетия назад во время столкновения двух королевств.
— Кто тебе это сказал?
Он бросает на меня бесстрастный взгляд.
— Многие люди, включая Лейк. Как я и сказал, это был первый очевидный ответ.
— Я не доверяю Лейк.
— Ты не знаешь ее. В любом случае, это нарушило значительный баланс сил, хотя подробности о том, почему они были убиты, туманны. Но, если по какой-то случайности все это окажется неточным, и каким-то чудом мы окажемся той самой особой четверкой, обладающей подобной силой, нас примут в ад. На самом деле, они бы даже затащили нас туда, если бы заподозрили подобное, потому что наше присутствие на поверхности так долго нарушило бы равновесие. На самом деле, на их месте мы бы уже нарушили баланс.
— Баланс, баланс, баланс, — произношу я с разочарованным вздохом. — Я начинаю ненавидеть это слово.
— Привыкай к нему. Это все, что мы постоянно пытаемся делать: сохранять баланс. Обе стороны, каких бы разных мнений они ни были, сходятся в одном — в важности баланса. Добро должно быть уравнено злом, иначе мир слишком быстро станет коррумпированным и наступит ад.
— Разве дьявол не хотел бы этого? — уточняю я.
— Черт возьми, нет. — Он смотрит на меня как на полную идиотку. — Наступил бы конец света, если бы в мире не осталось ничего хорошего.
— Почему? — спрашиваю я, придвигаясь ближе, словно отчаянно пытаясь узнать.
— Потому что без баланса не существует понятий «добро» и «зло». Свобода воли теряет всякий смысл, как и два королевства.
— В этом нет смысла, — ворчу я.
Он быстро встает и идет за старинными весами с двумя маленькими чашечками на каждом конце.
Он ставит их на стол в центре комнаты, и я подхожу к краю кровати, больше не обращая внимания на телевизор, пока он кладет по несколько свинцовых шариков на каждую чашечку весов.
— Идеальный баланс существует для каждого, кто может быть у руля. У тебя есть точное количество нравственности и безнравственности, — объясняет он, кладя свинцовый шарик на каждую из чашечек.
Весы остаются идеально сбалансированными, когда он отводит руку назад.
— Как вы, ребята, и сказали Люциферу, — говоря я, хмурясь. — Похоже, он был этим удивлен.
— Потому что он чувствует нашу нечистую неуравновешенность, хотя наши души целы, и это противоречит законам равновесия, — отвечает он мне, хотя в этом нет ни капли смысла. — Многие из нас уравновешены, иначе мы не смогли бы быть на вершине. Самые сильные из уравновешенных обычно становятся королевскими сопровождающими.
Он добавляет дополнительный шарик на одну чашу весов, склоняя ее на свою сторону.
— А те, у кого дисбаланс чистоты или скверны, поднимаются или опускаются, чтобы сохранить поверхностный баланс, — продолжает он.
— Дай понятие чистоты и скверны, — прошу я.
— Нечистые мысли, эмоции, побуждения... это скверна. Сострадание, верность... подобные вещи — это чистота, — рассеянно говорит он, прежде чем продолжить. — У людей есть как что-то гораздо более чистое, чем у других, так и гораздо более нечистое, чем у других. Именно их действия и реакции определяют баланс наверху, но нечистый баланс одного из нас, находящихся наверху, оказал бы слишком сильное темное влияние, непреднамеренно повлияв на свободную волю.
— Было бы то же самое, если бы наверху прогуливался добрый ангел? — размышляю я.
— Они следуют правилам лучше, чем мы, так что я не знаю, — отвечает он.
Я фыркаю, и его губы подергиваются. В некотором роде приятно, что он просто говорит и объясняет все, не глядя на меня, как будто я ищу способ использовать это против него.
— Такие люди, как Лейк, балансируют между чистотой и скверной и могут быть в топе. Многие так и делают. Но мы — загадка, — продолжает он.
— Потому что вы — Четыре Всадника, но у вас есть души, которые не дают вам потерять равновесие. Я думала, что у всех существ есть души.
Он разочарованно вздыхает.
— Души выбирают новую форму. Мы остались в своем первозданном виде. Наша душа по-прежнему смертна, но обладает бессмертными свойствами и окутана неестественным бессмертным телом. Она уравновешивает себя сама с нашей скверной, — быстро добавляет он. — Но мы не гребаные Четыре Всадника.
— Голод — это Гейдж. Я видела, что он сделал с тем жуком. Он словно осушал насекомое до тех пор, пока жук не сморщился от голода, — продолжаю я, ничуть не смущаясь.
Он поднимает взгляд от весов, нахмурив брови.
— Почему ты сказала именно это? — спрашивает он, явно заинтригованный.
— Когда кто-то испытывает голод, он начинает поедать себя изнутри. Очевидно, что жук именно так и поступил, отсюда и сморщивание. Я думаю, это очевидно.
Он начинает говорить, но я продолжаю.
— Иезекииль — это Война, что довольно удивительно. Он не создает хаос. Хаос заставил бы всех бежать сломя голову, создавая случайные события. Война — это простая идея уничтожить противника любой ценой. Иезекииль просто запутал их, представив, кто такая оппозиция, и спровоцировал гражданскую войну на пустом месте.
Он подходит ближе, наклоняя голову.
— И, как я уже говорила, ты определенно Смерть. Смерть может прийти в любой момент. Тебе не нужно копье, чтобы кого-то убить, потому что ты сама Смерть.
Он моргает и медленно качает головой.
— Голод. Никто никогда и предположить не мог, что сила Гейджа — в голоде. Он истощает все.
— Он морит людей голодом и обезвоживает их, — поправляю я.
— Сила Голода заключалась в том, что он уничтожал землю вредителями и тому подобным, —пренебрежительно говорит он мне.