— Что, я тоже перегнул со своей заботой? — получив от меня сдержанный кивок головой в ответ, он осторожно взял мою руку и погладил тыльную сторону ладони, потом неторопливо переплёл наши пальцы, громко и тяжело выдохнул, сбрасывая скопившееся раздражение. — Вот сдались тебе эти коробки именно сейчас. Я прочитал, что пару дней тебе вообще лучше воздержаться от любых физических нагрузок.
— Где прочитал?
— В интернете, конечно же, — поймав мой изумлённый взгляд, Максим смутился, замялся, опустил глаза в пол и невероятно умилительно покрылся румянцем, вмиг растеряв весь прежний гонор. — Что здесь такого? Я просто никогда раньше с этим не сталкивался, поэтому решил разобраться и почитал разные статьи, ну и советы…
Мне пришлось до боли прикусить нижнюю губу, но смех всё равно прорывался наружу мелкими, тихими и рваными толчками. И смешным был вовсе не источник почерпнутой им информации (а если вспомнить мой первый порыв любопытства к этой теме, случившийся года так три назад, страшно представить, чего он там ещё мог начитаться) и не чрезмерно эмоциональная реакция на собственное признание, вмиг придававшая ему вид совсем ещё ребёнка, пусть не по годам смышлёного и наделённого ответственностью, которая и многим взрослым окажется не под силу.
Нет, смешно было то, насколько мы оба глупые и упрямые, когда дело доходит до проявления своих чувств и вынужденной откровенности.
— Ну конечно, посмотрите на неё, ей смешно! — укоризненно заметил он и закатил глаза, за своими картинными жестами пытаясь скрыть растерянность и смущение, слишком хорошо заметные в старательно прячущемся от меня взгляде. — А я вообще-то волновался за тебя!
— Ты замечательный, — вырвалось из самых глубин моего часто бьющегося сердца и расползлось по воздуху сдавленным шёпотом, пока я не раздумывая следовала порывам собственных чувств: обвила руками его талию, сдавила как могла крепко и пристроила лицо у него на груди, не обращая внимания на то, как покалывают кожу жёсткие ворсинки надетого под курткой свитера.
Иванов буквально сгрёб меня в охапку, в очередной раз продемонстрировав внушительную разницу в росте и комплекции между нами, потому что его огромные сильные руки оказались повсюду разом: и гладили меня по макушке, и прижимали к себе ещё ближе, придерживая за талию (а потом и за все места ниже поясницы, куда ему удавалось дотянуться).
— Пару минут назад я был невыносимым.
— Ты невыносимо замечательный, — не поддавшись на провокацию, совершенно спокойным и умиротворённым тоном ответила я. — Так уж и быть, я приму к сведению советы из интернета и пообещаю воздержаться от физических нагрузок. Никаких стометровок или сотни приседаний с этими коробками наперевес. Тогда ты разрешишь мне поучаствовать?
После недолгих пререканий мы договорились, что моей задачей будет открывать и придерживать двери, пока он перенесёт все коробки обратно в гараж, откуда они и были вытащены более полугода назад в ходе поиска очередной утерянной его матерью вещицы и в итоге остались брошены в той части дома, которой пользовались только братья, когда собирались все вместе. То есть примерно раз в год, на новогодние праздники.
Первое впечатление не подвело, потому что Максим и правда был не в настроении, вот только это оказалось никак не связано со мной. Напротив, пока мы занимались уборкой и непринуждённо болтали о всяких мелочах, изредка перебрасываясь маленькими камушками подколок, он успел остыть, развеселиться и, как следствие, начать снова подтрунивать надо мной. Только теперь почти в каждой его фразе мне виделся двойной смысл (хотя, кто знает, — может, он там и был?), отчего с моих щёк не успевал сходить яркий румянец, который, хотелось надеяться, получилось бы списать лишь на влияние мороза.
— Ты, наверное, подумаешь, что я совсем зажрался, но я терпеть не могу этот дом. Как только мне исполнится восемнадцать, я тут же отсюда съеду, — делился он со мной, пока мы вынужденно наводили частичный порядок ещё и в гараже, где всё оказалось скинуто с полок и оставлено валяться прямо на полу. — Пусть с ним связано много разных воспоминаний, но, по мере того как я взрослею, у меня складывается такое странное чувство, знаешь… будто это не он принадлежит мне, а я — ему. Все проблемы, которые здесь происходят, непременно оказываются на моих плечах, а мне это совсем не нужно. А ещё помню, когда отец впервые приехал сюда с тех пор, как они с матерью развелись — прошло лет пять, наверное, потому что очень долго они вообще отказывались общаться друг с другом лично — он скорчил такую недовольную мину и процедил: как можно было здесь всё так запустить. Тогда меня это безумно разозлило, но сейчас-то я, как ни странно, отлично понимаю его позицию.
— А вы с ним общаетесь?
— Ну так…. Своеобразно. Как-то очень давно он сказал нам с братом: «Я дал вам хорошие гены, фамилию и деньги. Как этим распорядиться — ваше личное дело». И это сошло бы за отцовскую мудрость, если бы не означало плохо завуалированное «заниматься вашим воспитанием я не собираюсь», — хмыкнул он, тщательно утрамбовывая коробки на идущих вдоль стены стеллажах. У меня бы не хватило терпения и собственные самые важные вещи привести в такой порядок, над каким он корпел здесь, в окружении какого-то хлама, разделяя его на категории и распределяя коробки по весу: самые тяжёлые на нижние полки, лёгкие — на верхние.
Пока моя жизнь являла собой образец импульсивности, стохастичности и хаоса во всём, от мыслей до действительно важных, решающих поступков, у него всё оказывалось продумано на несколько шагов вперёд, упорядочено и стабильно. Кажется, даже его перемены настроения можно было вписать в алгоритм и получить синусоиду с чётко выверенными координатами, от которых он бы ни за что не отклонился.
Пожалуй, единственное, что совсем не вписывалось в его рассудительность, — интерес ко мне. Своей эмоциональной нестабильностью я привносила полнейшую неразбериху во все его планы, срывала их внезапными импульсивными порывами или приступами беспричинного самобичевания, с которыми он из раза в раз пытался справиться, так же уверенно раскладывая по полочкам все мои страхи, комплексы и чувства, порой не до конца понятные даже мне самой.
И ладно я совсем чокнутая, но как его-то угораздило ввязаться в отношения со мной учитывая то, на какой ноте начиналось наше общение?
— Максим, а помнишь, как мы впервые встретились на поле? — кокетливо протянула я, задержавшись на несколько шагов позади него, и, быстро склонившись к земле, зачерпнула полные ладони влажного, слегка рыхлого снега, приятно скрипнувшего под пальцами.
— Мне действительно стыдно за тот случай, если ты… — он не успел ни договорить, ни обернуться; так и застыл тёмным пятнышком среди сумерек, синей вуалью опускавшихся на заснеженный задний двор, когда запущенный мной наскоро слепленный снежок прилетел ему точно в затылок, белыми хлопьями оставшись в коротких волосах.
Торжество справедливости получилось настолько быстрым и смазанным, что я и насладиться им толком не успела. Потому что Иванов обернулся и уставился прямо на меня с лицом каменно-непроницаемым, показательно спокойным, и лишь его хитрый прищур охотника, завидевшего лёгкую добычу, подсказывал мне: пора спасаться.
Я рванула прочь от него и испуганно взвизгнула в тот же момент, как краем глаза заметила резкий рывок в свою сторону. Догнать меня он мог за пару секунд, но предпочёл от души поиграться, гоняя меня по всему двору, специально замедляясь незадолго до того, как расстояние между нами становилось критически малым.
— Сдавайся, и тогда твоё наказание не будет столь жестоким! — самоуверенно и нагло заявил он, приближаясь ко мне медленно и неотвратимо, по-кошачьи грациозной походкой и с хищной улыбкой на пухлых губах. Я оказалась в западне, уперевшись спиной в прозрачную стену веранды, задыхалась после непредвиденной пробежки на обжигающе-ледяном зимнем воздухе, но при этом давилась смехом.
— Ой как страшно! — мой загнанный вид всё же ввёл его в заблуждение и, когда полностью уверенный в своей победе Максим вальяжно приблизился ко мне на расстояние вытянутой руки, я дёрнулась вбок и успела проскочить мимо него, снова принимаясь убегать.