— Не думаю, что Евгений Валерьевич смог бы разглядеть такой потенциал за те несколько тренировок, что я изволил посетить в последние полгода перед своим назначением. Но это первые хорошие слова в мой адрес, что я от тебя услышал, — с ехидцей протянул он, лукаво поглядывая на мои невразумительные попытки сохранять невозмутимость, когда внутри всё дрожало, переворачивалось и болезненно сжималось от волнения. Его ладонь вдруг снова легла мне на лоб, добавив к прежним эмоциям ещё и толику смятения. — У тебя температура.
Я повернулась к нему, намереваясь показательно закатить глаза и заметить, что он бы мог придумать что-нибудь новенькое, но что-то меня всё же остановило. Серьёзное и сосредоточенное выражение на его лице? Поздно пришедшее озарение, что его ладонь снова показалась мне ледяной, хотя мы оба сидели в душном кабинете? Или так не вовремя вернувшийся после нашего ночного свидания озноб?
— Я не шучу, Полин. У тебя правда температура, — повторил Иванов, правильно интерпретировав мой порыв так и не высказанного праведного гнева.
— Не может быть! — впору было рассмеяться от того, насколько уверенно прозвучало это утверждение, когда на самом деле я уже ничуть не сомневалась в том, что показание градусника сейчас перевалило бы за отметку тридцать восемь.
Но это было совсем уже не важно. Ведь как-то случайно я снова оказалась сидящей прямо напротив Максима, хотя избегала этого с самого начала нашего разговора, и, только встретившись с ним глазами, уже не могла отвести взгляд, угодив в умело расставленный капкан.
Неудивительно, что я боялась не только пошевелиться, но даже вдохнуть полной грудью. Одно резкое движение, и острые зубья вопьются в тело, не оставив ни единого шанса уйти отсюда целой и невредимой.
— Давай проверю ещё раз! — охотно согласился он и улыбнулся еле заметно, лишь слегка приподняв вверх уголки губ, словно ожидал и хотел добиться от меня именно такой реакции. И ещё до того момента, как он потянулся ко мне, я догадалась, каким именно способом он собирается подтвердить свои слова. Самым достоверным, конечно же.
Мне бы попытаться отодвинуться или отвернуться от него, сохраняя хотя бы видимость собственного достоинства и желания отстоять неприкосновенность своего личного пространства.
Мне бы потратить эти несколько секунд на то, чтобы испуганно озираться по сторонам и пытаться понять, как много из моих одноклассников успеет стать свидетелями столь неоднозначной сцены. А главное, кто именно из них, ведь от этого будет напрямую зависеть скорость распространения по гимназии разных сплетен.
Мне бы вспомнить, как всего несколько дней назад я убеждала себя, что нет ничего особенного в пуританском поцелуе в лоб и что ни одна из более опытных моих сверстниц не придавала бы ему никакого значения.
Но я просто ждала. Почти закрыла глаза и покорно ждала прикосновения губ, как удара гильотины по шее, мысленно повторяя про себя: «О Боже, Боже, Боже мой!»
Забавно, ведь я всегда считала себя атеисткой.
— Макс, доброе! Можно тебя на пару минут? — пробасил над самым ухом смутно знакомый голос, ставший неожиданным избавлением от очередного ужасно неудобного и непонятного момента, которыми меня приноровился снабжать Иванов. Но радости от своего спасения я не ощущала.
Перед нами стоял тот самый паренёк с именем на букву В, благодаря которому я окончательно убедилась в том, что судьба существует. И эта милая, заботливая старушенция со вставной челюстью, слуховым аппаратом и веретеном в руках изо всех сил старается оградить меня от непоправимой ошибки и оттолкнуть подальше от губительных и таких притягательных губ.
— Витя, скажи честно, ты за мной следишь? — с неподдельной грустью спросил Максим, отвернувшись от меня и облокотившись локтями о стол.
— Эээээ… почему? — кажется, Витя искренне не понимал предъявляемых ему претензий, а потому перевёл взгляд со своего — пока ещё — капитана на меня, и выглядел при этом так жалобно, что во мне вдруг начала просыпаться доморощенная Жанна д’Арк, готовая безрассудно броситься прямо на поле ожесточённой битвы.
— Он думает, что ты учишься здесь, — тихо пояснила я Иванову, выгораживая паренька, который сначала растерялся будто ещё сильнее, а потом, несколько раз переведя взгляд с недовольного Максима на моё раскрасневшееся от температуры (и не только) лицо, неожиданно просиял и очень уж неоднозначно ухмыльнулся.
Я еле проглотила слюну, впервые почувствовав, как начинает саднить горло, и отодвинулась на самый край стула, подальше от своего гостя. Хотелось развеять все нелепые предположения и пояснить парнишке, что нас с Ивановым вообще ничегошеньки не связывает (что в свете последних событий уже не походило на правду), я всего-то немножечко в него влюблена (ложь — очень даже сильно!) и вообще мы тут просто о делах разговаривали (он опять ставил меня в тупик своей откровенностью, а я осмелилась признать, что думаю о нём лучше, чем всегда демонстрирую).
К счастью, я всё же промолчала, хотя под влиянием болезни необъяснимо усиливалось желание делать что-то, не думая о последствиях.
— Я вообще это, поговорить хотел. Тебя ребята тоже искали, чтобы сказать…
— Да знаю я, — с обречённым вздохом перебил паренька Максим, прямо на его глазах достал из кармана телефон и снова картинно сбросил ещё один звонок. Выглядел он при этом совсем как раньше: раздражающе самоуверенным, хамоватым и отвратительно высокомерным. И тогда до меня дошло, как давно не доводилось видеть его именно таким, хотеть влепить несколько отрезвляющих оплеух и назвать заносчивым засранцем. — Я же сказал, что мы всё обсудим на обеде, после принятого директором решения. Сейчас ещё не о чем говорить.
— Но на обеде соберутся все, — несмело заметил Витя, то ли не замечавший, как Иванов начинает постепенно звереть, то ли самонадеянно игнорировавший все тревожные признаки надвигающегося урагана.
— А вы мне наедине хотели в любви признаваться?
— Да не, ну это… Ладно, — покорно кивнул Витя, осознав всю бесполезность дальнейших попыток вызвать его на разговор тет-а-тет. У меня промелькнула полная абсурдного торжества мысль, что я уже знала и понимала Максима намного лучше его подопечных, ни на секунду не сомневаясь, что он не поддастся на уговоры и не решит покинуть своё убежище. Паренёк явно собирался уходить, но замешкался и с восторженной улыбкой и блестящими глазами заметил: — Выглядело это круто. Когда ты его…
— Витя! — предостерегающе снова перебил Иванов, и я увидела, как его щёки стремительно становятся ярко-алого цвета. Он явно не желал обсуждать (по крайней мере, при мне) загадочное пятничное происшествие. — На обеде. И не говори никому, что видел меня. — Витя сосредоточенно вникал, долго переваривая информацию, и до сих пор не уходил, придавая ситуации абсурдную комичность. Я уже прикусила губу, чтобы не засмеяться, когда у Максима лопнуло терпение: — До свидания, Витя!
— А, да, — наконец дошло до паренька, и, глядя на его огромную удаляющуюся спину, я всё же сдавленно хихикнула.
— Он не такой тупой, как кажется. Просто мелкий ещё, — внезапно вступился за товарища по команде Иванов, на чьём лице не осталось ни следа от прежнего раздражения и напускной серьёзности, зато снова появилась столь обожаемая мной ребяческая улыбка. Если бы мне повезло не влюбиться в него чёрт знает как давно, то сейчас это всё равно бы неизбежно случилось. — И почему ты не идёшь к медсестре?
— Я… наверное… подожду до урока, ну, чтобы предупредить Олега Юрьевича, — мне казалось, что придуманное оправдание звучало вполне убедительно, но почему-то он смотрел на меня с таким пониманием, словно давно уже догадался обо всём, считав истинные причины поступков. Конечно же, я просто не могла заставить себя встать и уйти, пока была возможность побыть рядом с ним хоть несколько минут.
Может быть, он и правда знает обо всём и специально играет со мной, жестоко компенсируя своему эго все неприятные моменты наших стычек, забитый гол и разбитый нос? Вот только к чему тогда откровенность, если и в пятницу, перед его злобно-колючим взглядом и укоризненным молчанием, я была уже не в состоянии сдерживать свои эмоции по отношению к нему?