— Уже заметно, что у тебя жар, — заботливо заметил Иванов и быстро мазнул костяшками пальцев по моей щеке, после этого вспыхнувшей сильнее, до болезненного распирающего ощущения от приливающей к коже крови. Ещё одно подобное прикосновение, и я полыхну огнём, как спичка, вопреки всем научным доводам о том, что люди не могут самовоспламеняться.
Меня на части разрывало от желания прикрыться, исчезнуть, хотя бы отодвинуться от него подальше, ведь даже оглядываться по сторонам не было нужно, чтобы почувствовать заинтересованные взгляды в нашу сторону от моих одноклассников, постепенно прибывающих перед скорым началом урока. Я бы и сама не сдержалась от любопытства: в конце концов, в прошлый раз, когда мы оба были в этом кабинете, я при всех обозвала его долбанутым козлом.
Но с другой стороны, мне было настолько приятно от сущих мелочей вроде тёплого тона или этих странных жестов, ощущавшихся по-особенному нежными, что хотелось плюнуть на присутствие вокруг других людей и прильнуть ещё ближе к нему, надеясь ухватить ещё капельку случайной ласки. Ни высокая температура, ни проходящий по телу озноб не могли остановить беспрестанно порхающих в животе бабочек.
И пусть там сплошь облезлые и бесцветные капустницы да какие-то мотыльки. Зато все свои, родные.
— Это из-за температуры у тебя здесь столько ошибок, да? — сочувственно поинтересовался Максим, указывая взглядом на мою тетрадь.
Честное слово, когда-нибудь я точно убью эту сволочь. Ну как можно быть… таким? Как можно спокойно чёркать что-то в уравнениях, решение которых далось мне таким трудом, схватив мою же ручку и задорно улыбаясь, пока я молча наблюдаю за этим безобразием, ошарашенная его внезапным сарказмом? Как можно отодвигаться и закрываться от моих несмелых попыток вырвать из его рук тетрадь и начинать смеяться в голос? Как можно легонько ущипнуть меня за бок, чтобы ловко нейтрализовать назревающий бой?
А самое главное: как можно вести себя так, словно мы всегда были друзьями, а не тряслись от раздражения и презрения рядом друг с другом?
— Это вообще-то моя собственность! — напомнила я, смиренно ожидая, пока он с нескрываемой радостью дописывал решение маленькими, округлыми и очень аккуратными цифрами, на фоне моих кривых закорючек смотревшимися почти каллиграфией. Педантичный и занудный говнюк.
— Напиши на меня жалобу директору. Раз уж мне всё равно к нему идти, — хмыкнул Иванов, насмешливо поглядывая на моё растерянно-обиженное выражение лица с пунцовыми щеками и растрепавшимися волосами. — А вообще, я могу просто объяснить тебе, как правильно. Хотя бы попытаться объяснить. Боюсь, тут совсем тяжёлый случай…
— Жаль, я ничего не смогу сделать с твоей плохой памятью.
— Злая ты. Уйду я от тебя, — с видом оскорблённой добродетели заявил он, картинно скрестив руки на груди и отодвинувшись подальше от стола.
И именно в этот момент прозвенел звонок. Громче и настойчивей обычного, этот резкий звук беспощадно вторгался в наше пространство, ломая наспех выстроенные вокруг картонные стены, помогавшие отгородиться от окружающего мира и хотя бы ненадолго забыть, кто мы и где находимся. И вот, иллюзия развеялась, а что делать дальше — никто из нас не знал.
Мы смотрели друг на друга с растерянностью и ощущением какой-то необъяснимой беспомощности, потому что он явно надеялся услышать от меня что-либо, и того же ждала от него я, окончательно запутавшись в происходящем между нами. И когда Иванов встал и (уж слишком подозрительно неторопливо) обходил стол, мои нервы не выдержали этого немого напряжения.
— Максим, — тихонько позвала я, почти уверенная в том, что он не расслышит своего имени сквозь стоящий в кабинете гул. Но он услышал, остановился, обернулся и вперился в меня таким взглядом, будто от следующих моих слов могла бы зависеть судьба всего человечества. Жаль, я не могла зажмуриться от страха, как маленький ребёнок, прежде чем выдохнуть из себя очень честное и искреннее: — Удачи тебе.
***
Пока я отходила от разговора с Ивановым, урок уже начался, и подходить к учителю с просьбой выйти показалось очень неудобным. Впрочем, минут через десять моих мучений Олег Юрьевич сам заметил неладное и отправил меня, трясущуюся от лихорадки и еле держащуюся на ногах, в медицинский кабинет. Медсестра сначала очень эффектно ахала над моими тридцать девять и два, но уже спустя полчаса я брела домой, щедро напичканная всеми нашедшимися в школьной аптечке жаропонижающими.
Дома я спала, еле находя в себе силы изредка доползать до кухни за очередной дозой шоколада. Как я и попросила в воскресенье, мама купила домой конфеты — обычную «Алёнку», словно это могло как-то сбить с меня уверенность, что те золотистые шарики (один из которых как раз попался мне в кармане куртки по пути из гимназии) были делом её рук.
Помню, что спустя какие-то несколько часов мне пришли сообщения от Максима, и, читая их сквозь лихорадочный бред, я чувствовала себя мягким и пушистым облачком, таящим под ласкающе-тёплыми лучами солнца, как сливочный пломбир.
Он спрашивал, как я себя чувствую, щедро присыпая приторную сладость неожиданной заботы острым перцем своих дурных шуточек. Впрочем, я воспринимала его сарказм с приятным облегчением (тут-то мне было известно, как реагировать, в отличие от пугающих меня попыток быть милым) и охотно отвечала ему тем же, упражняясь в остроумии ровно настолько, насколько это позволяло моё болезненное и сонливое состояние.
С должности капитана его всё же не сняли, но с очень категорично подчёркнутым «пока что». В пятницу должна была состояться последняя игра в этом году, от результата которой зависело, пройдёт ли наша команда в одну восьмую или вылетит из турнира, поэтому Евгений Валерьевич очень жёстко и бескомпромиссно заявил, что не допустит никаких перестановок и стрессов для команды в оставшиеся несколько дней, а разбираться с создавшейся между игроками ситуацией будут после более важных проблем.
Даже по тому, как Иванов излагал всё это мне в переписке, сложно было не догадаться: он расстроен. И, скорее всего, вовсе не перспективой потерять своё место, а тем, что чувствовал себя в невосполнимом долгу перед физруком, очень хитро пытавшимся помочь ему. За весь прошлый год пристального наблюдения за происходящим в футбольной команде я ни разу не замечала, чтобы Евгений Валерьевич открыто демонстрировал кому-то из игроков особенное предпочтение, но из-за его поведения в вечер Хэллоуина становилось более чем очевидно его тёплое, менторски-дружеское отношение к Максиму. Их общение чем-то отдалённо напоминало братское, да и разница в возрасте составляла, наверное, всего лишь лет семь или восемь, не столь существенных для людей с общими интересами.
Наверное от внезапного обнаружения у Евгения Валерьевича «любимчика», да к тому же такого неоднозначного в поведении, поступках и репутации, во мне должна была бы тут же проснуться великая моралистка, пронзительно вопившая, что это отвратительно, нечестно и вообще недостойно того образа учителя, который сложился в глазах большинства учеников гимназии. Но выходило всё наоборот. Я ведь тоже оказалась очень предвзята, когда речь шла об Иванове.
Как бы упрямо я ни отгоняла от себя предположения о том, в чём же заключалось его «неспортивное поведение», разные догадки всё равно упрямо лезли в голову. И касались они в первую очередь личности того загадочного «его», о ком вскользь успел упомянуть Витя, и кто, судя по всему, стал инициатором написанной директору жалобы. Претендентов было немного, и главный из них слишком хорошо мне знаком, так как больше года ходил под кодовым именем Мистер Идеал и до недавнего времени единолично главенствовал над моим сердцем.
Ещё в прошлом году я сама становилась свидетельницей нескольких очень напряжённых моментов между Димой и капитаном его команды, именно тогда и превратившимся из безликого и неинтересного мне парня в того самого Максима Иванова, неадекватного и зазнавшегося мажора, безосновательно притеснявшего бедняжку Романова. Сейчас от тех мыслей становилось немного смешно и очень сильно стыдно, а ещё так жаль, что в прошлом я не могла нормально воспринимать реальность, поэтому не имела ни малейшего понятия об истинных причинах их постоянно назревающих конфликтов.