А с другой стороны, могла ли я нормально воспринимать реальность сейчас? Может быть, спустя год я тоже буду хвататься за голову, вспоминая, какой слепой и глухой была, превознося совсем не заслуживающего подобное отношение человека?
Немного успокаивало лишь то, что, в отличие от Димы, Максима я не находила хоть сколько-либо идеальным. Да, пусть он умел веселиться сам и смешить меня своими глупыми или ехидными подколками, но чаще всего был тем ещё вредным букой, вспыльчивым, и к тому же, человеком с очень тяжёлым грузом прошлого на плечах. Идеальный набор качеств, от которых я всегда предпочитала держаться как можно дальше. Но он всё равно мне нравился до дрожи в коленях, и ничего не выходило с собой поделать.
Поздно вечером позвонила Марго. Если утром мне казалось, что её голос подошёл бы человеку на грани смерти, то в телефонной трубке уже определённо звучал шёпот с того света. Все мои попытки выяснить, всё ли в порядке, Рита мастерски обходила, свернув наш разговор в кратчайший пересказ последних новостей и пожелание для меня здоровья.
Мать Наташи как ни в чём не бывало уверяла, что у той ОРВИ и придётся просидеть дома ещё недельку-другую, пока не спадёт высокая температура и не вернётся голос, из-за чего сама Ната и не может отвечать на наши звонки и смс. Анохина явно отнеслась к подобному ответу с той же тревогой и безысходностью, что и я, но мы больше не могли ничего сделать, даже задействовав все возможные источники информации.
По крайней мере, как нам тогда казалось.
Весь вторник я тоже провалялась в кровати, помимо шоколада в убойных дозах поглощая всё, что хоть как-то могло помочь поскорее выздороветь, начиная от таблеток и сиропов и заканчивая всеми известными народными средствами. Мама, у которой так кстати (или некстати — я сама не могла определиться) именно в этот день был долгожданный выходной, очень подозрительно поглядывала на меня, с тихим ворчанием себе под нос размешивая новую порцию молока с мёдом и вываливая на тарелку остатки малинового варенья.
Возможно, она бы сорвалась и провела допрос с пристрастием (тем более, когда моего главного адвоката-отца не было дома), с каких это пор я так рвусь на уроки, но помогло простое стечение обстоятельств: на субботу у мамы была назначена очень серьёзная операция, и она просто не имела права заболеть и подвести человека, который более полугода ждал своей очереди, рискуя просто не дожить до положенной даты. Поэтому наши контакты оказались сведены к абсолютному из возможных минимумов, а я — изолирована в собственной комнате, от чего не испытывала ни тени грусти.
Неожиданностью стал только раздавшийся вечером звонок, и когда я увидела на экране до неприличия длинное и странное имя абонента, не смогла поверить своим глазам. Да и стоило уже оставить эти нелепые замашки и переименовать его хотя бы по имени или фамилии, но именно этот шаг почему-то казался мне последним рубежом к признанию полной капитуляции перед собственными чувствами, а мне до сих пор хотелось иметь хоть один шанс противиться этому.
— Да? — испуганно спросила я, принимая вызов. Первое, что привлекло внимание, — это сильный шум на фоне: ассорти из мужских голосов, смеха и мата, а ещё скрип и хлопки железных шкафчиков, очень уж напоминавших те самые, что стояли в раздевалке у физкультурного зала. Около восьми вечера как раз обычно заканчиваются тренировки у футбольной команды, и мне хотелось списать его внезапный звонок на обычную шалость телефона, наугад вызвавшего случайного абонента из списка контактов.
— Я не вовремя? — наконец подал голос Максим, приведя меня в состояние сильного смятения. Слышать его было бы неописуемо приятно, если бы не странный тон, который я никак не могла распознать. Волнение? Страх? Злость?
— Нет, я… Я слушаю тебя.
— Подожди минуту, — бросил он и, судя по раздавшемуся хлопку двери, Иванов вышел из раздевалки, тяжело и часто дыша. Воображение почему-то начало подкидывать не самые приличные картинки, идеально подходящие под доносящиеся издалека звуки, поэтому я вздрогнула и покрылась испариной, услышав его громкий вздох. — Полин, я подумал, что вам следует узнать, если вы пытались связаться с Колесовой… Короче, я не знаю, в курсе ли вы с Ритой, но Наташа живёт у Яна.
========== Глава 19. Про марафон истеричных поступков. ==========
— Откуда ты… с чего ты взял? — растерянно спросила я, хотя первой реакцией были сплошные банальности вроде «повтори, что ты сказал» и «этого не может быть». Усвоить эту информацию действительно не получалось, она агрессивно отторгалась моим сознанием, как неподходящая донорская ткань.
— Брат сказал. Они с Яном до сих пор общаются. Просто общаются, — тут же уточнил Иванов, и в его обеспокоенном голосе появились нотки раздражения, всегда проскакивающие, когда ему нужно было скрыть собственное чувство стыда. — Артём вообще задохуя общительный.
«В отличие от меня», — контекстом читалось в его словах, и у меня внутри болезненно кольнуло. Очень хотелось как-нибудь его приободрить, но факт есть факт: Максим действительно не был душой компании, и я ни разу не видела, чтобы он сам тянулся к другим за общением. Ограничивался дружбой с одним лишь Славой. Да и относились к нему соответственно: девчонки всё больше вздыхали и пускали слюни (симпатичный, спортивный и богатый — беспроигрышная комбинация), а парни чуть-чуть уважали, немного завидовали, но в целом держали нейтралитет, стараясь просто не связываться с ним без необходимости. Для меня это казалось нормальным, но на фоне своего брата, всеобщего любимца, он наверняка чувствовал себя белой вороной.
А я выглядела затворницей даже по сравнению с Максимом, так что вряд ли могла бы найти для него подходящие слова утешения.
— Но мама Наташи вчера сказала, что она дома, болеет гриппом.
— О, а вы думали, что она поделится с вами переживаниями о том, что её дочь снова где-то под кайфом? — ехидно поинтересовался Иванов, и я сразу засунула куда подальше свои наивные порывы броситься его утешать и поддерживать. Головой-то я понимала, что он во всём прав и рассуждает как раз по-взрослому, без лишних сантиментов, но сердце ныло каждый раз, когда мне снова приходилось оказываться в роли жестоко отчитываемой и высмеиваемой им глупенькой девочки, не желавшей снимать свои розовые очки. — Помню, Ян травился по два раза на неделе, а Артём носился с ингалятором и постоянно уходил с уроков, ссылаясь на очередной приступ. Стоит ли пояснять, что мой брат редкостный еблан, но никак не астматик?
— Я просто удивлена, что её мать спокойна и не забрала её домой, — попыталась оправдаться я, чувствуя, как сильно сдавливает переносицу и начинает пощипывать в глазах. Плакать хотелось не столько из-за его грубости, сколько из-за устоявшегося у него мнения о том, что я просто набитая дура.
И самое обидное — так оно, вероятно, и было.
— Всё с вашей Наташей сейчас хорошо. Наплевала на всех и наслаждается жизнью, — раздражённо добавил он и замолчал. Не знаю, слышно ли было в трубке моё громкое сопение или до него самого дошло, что не лучшим решением было сорвать на мне злость, но когда Максим снова заговорил спустя минуту, то пытался придать голосу наигранную мягкость, звучащую нелепо и неубедительно: — Просто передай мои слова Анохиной, ладно?
— А сам ты ей сказать не мог? — ответ получился более резким, чем я планировала, и от этого мне стало не по себе. У меня и в мыслях не было тоже хамить или демонстрировать свою обиду, но вышло просто на отлично. Я торопливо схватила со стола бумажную салфетку и прижала к лицу, вытирая сопли и слёзы, стараясь ни одним звуком не выдать себя перед ним.
— Ты, видимо, не в курсе, но мы тут все друг с другом не разговариваем. Слава на меня в обиде, а Рита, кажется, на него, а меня игнорирует, потому что я его друг, — Максим хмыкнул, потом гаркнул кому-то около себя «Я занят!», и без сарказма, но очень устало и обречённо добавил: — И если ты решишь присоединиться к этому увлекательному флешмобу, дай хоть знать. Пожалуйста.