Теперь всё встало на свои места. Его внезапно проснувшееся рвение к общению со мной, настолько подкупившая откровенность во время наших разговоров, намёки на заботу в сообщениях и даже этот звонок. Он всего лишь беспечно использовал меня, пока поссорился с остальными. Всего лишь обратился к самому последнему, запасному варианту из всех, кто мог бы составить ему компанию, а я, как идиотка, придумала себе невесть что.
И казавшиеся мне странными и необъяснимыми периоды подколок, непременно идущих вслед за особенно приятными моментами между нами, обретали свой смысл. Не мог долго скрывать, как сильно я его раздражаю? Или специально пытался осадить, чтобы не успела даже подумать о возможности каких-то тёплых чувств с его стороны?
Я обессиленно опустилась на свою кровать, чувствуя, как жгучая и ледяная правда на полной скорости врезалась в тело и вышибла из него все выстраданные, выплаканные эмоции, которые и приятными нельзя было назвать. Просто… другими. Мне нравилось упиваться собственными надеждами, нравилось гадать и ломать голову над происходящим, потому что это давало какую-то слепую веру в то, что моя жизнь может вот-вот измениться. И впервые — в лучшую сторону.
Обычный самообман. В три я придумывала себе друзей, в восемь — суперспособности, в четырнадцать — снова живого и невредимого брата, а сейчас замахнулась на что-то нереальное и решила вообразить себе другую реальность. Вышло, признаюсь, очень паршиво.
— Полина? — тихо позвал меня голос Иванова из телефона, вместе с ладонью съехавшего от уха куда-то ближе к понуро опустившемуся плечу. Видимо, он хотел убедиться, что я всё ещё не сбросила звонок, а мне бы хотелось весело и задорно ответить, что я здесь. Куда же я денусь, в конце концов, несмотря на неконтролируемое желание исчезнуть?
Я всегда хотела становиться невидимой. Сначала — чтобы безнаказанно воровать сладости на кухне. Теперь — чтобы вовремя улизнуть, прежде чем кто-нибудь безнаказанно украдёт моё сердце.
— Полина! — истеричный крик матери с другого конца квартиры донёсся до меня одновременно с едким запахом гари, заползавшим внутрь комнаты в тонкую щель между полом и дверью. И тогда я вспомнила, что за пару секунд до звонка поставила на плиту кастрюльку с молоком.
— У меня там… Мне пора, — прохрипела я и сбросила звонок, закашлявшись от долго сдерживаемых рыданий, першения в больном горле и ставшего слишком жгучим запаха.
Не знаю, о чём я думала, когда ворвалась на кухню, вся дрожа от истерики, с льющимися по щекам слезами, которые совсем не замечала, а потому даже не пыталась стереть. Но мама, как раз открывшая настежь окно, чтобы выпустить из квартиры мутно-серый дым и впустить свежий морозный воздух, развернулась ко мне и вмиг забыла и о шипящей в недрах раковины почерневшей кастрюльке, и о чёрно-коричневых пятнах на плите, картинно округлив глаза.
— Полина, что с тобой? — за последние полгода я настолько привыкла к претензиям и недовольству с её стороны, что не сразу смогла распознать её голос. Он был взволнованным. Без надоедливых «расскажи мне всё», без чопорного осуждения моей чрезмерной эмоциональности или попытки скорее угомонить меня, неумело скрывая раздражение.
Наверное, именно поэтому меня прорвало: так хотелось знать, что хоть от кого-то я ещё могу получить настоящие, искренние эмоции. Не чётко выверенные или наигранные, не придуманные моим воображением.
Я сидела на полу и плакала навзрыд, подвывая в такт раскачивающемуся из стороны в стороны телу, которое то ли сама обхватывала трусящимися руками, то ли позволяла обнимать что-то растерянно бормотавшей про «всё наладится» маме. И мне впервые не хотелось, чтобы всё наладилось. Нет, в этот раз пусть всё вокруг выгорит дотла и смоется солёной водой, чтобы аккуратно выстраивать что-нибудь новое на пепелище старых ошибок.
Проснувшись от визга колёс на улице (возможно, вовсе не настоящего, а лишь навеянного очередным муторным сном), я долго пыталась вспомнить, как в итоге оказалась у себя в комнате, но часть воспоминаний словно заволокло сплошной пеленой дыма, запах которого намертво въелся в мою одежду и волосы. Судя по звенящей тишине в квартире и кромешной тьме за окном, наступила ночь.
Я потянула на себя съехавшее с ног одеяло, и телефон, по-видимому, впопыхах брошенный тогда прямо на кровати, свалился на пол.
Начало третьего ночи.
6 пропущенных звонков.
***
На следующий день я чувствовала себя гораздо лучше. Увы, только в физическом плане: исчезли лихорадка и саднящая боль в горле.
Зато морально мне было не-вы-но-си-мо. Всё более привычные эмоции заменила апатия, окончательно пригвоздившая меня к кровати и не позволявшая сделать ни одного лишнего движения, лишь изредка моргать, когда от ощущения сухости в глазах начинали накатывать слёзы, да шмыгать покрасневшим и заложенным носом. Не хотелось злиться, надеяться, даже плакать. Жаль, нельзя было нажать на волшебную кнопочку и выключить себе способность думать.
Я стала заложником в собственном теле, и мысли, мои безжалостные конвоиры, с поражающей воображение жестокостью устраивали свои пытки. Я редко понимала сама себя, и теперь, испытывая острую необходимость разобраться в противоречивых поступках и эмоциях другого человека, буквально сходила с ума и захлёбывалась догадками, домыслами и предположениями.
— Полька, пошли покормим друг друга, что ли? Мать завтра обоим вставит, что к супу никто не притронулся, — весёлый голос заглянувшего в комнату отца вывел меня из состояния полудрёмы, заставив спохватиться. Если он уже вернулся с работы, значит, день близится к концу, а я так и не нашла в себе сил или желания взять в руки хоть один учебник.
— Да я что-то не голодная…
— Пойдём-пойдём, у меня есть шоколадка и разговор по душам, — хмыкнул отец, деловито поправляя съехавшие с переносицы очки и словно не замечая, как я закатила глаза, неохотно сползая с кровати.
Папа умел быть весёлым. Особенно в те моменты, когда в видимом диапазоне не находилось моей мамы, способной одним лишь взглядом на корню пресечь любые попытки наслаждаться жизнью. Маме точно нужно было идти не во врачи, а в педагоги, потому что я всегда видела в ней огромный потенциал в плане возможных зверских издевательств над ничего не понимающими и трясущимися от страха учениками. Ой как некрасиво такое говорить, но если бы она могла властвовать и унижать других на работе, то меньше бы стремилась отыграться на мне.
Я очень любила маму, правда, но вовсе не её отвратительный характер. Впрочем, если оставаться честной до конца, мы с ней были очень похожи: в отличие от расслабленных и спокойных мужчин нашей семьи, мы всегда находились в напряжении, на этакой тонкой и хрупкой грани грядущего взрыва, спровоцировать который могла любая незначительная мелочь.
После смерти Кости роль любой незначительной мелочи всегда доставалась именно мне.
— Полиновская, — протянул папа и, дождавшись когда я плюхнусь на стул напротив, подвинул ко мне через стол обещанную шоколадку. Взятку я охотно приняла, хоть и поморщилась от его обращения. Так меня частенько называл Костя, и меня до сих пор коробило это прозвище из чьих-либо ещё уст. — Ты как себя чувствуешь вообще, а? Может быть, завтра на учёбу?
— Да вроде нормально чувствую, — пожала плечами я, уставившись на отца, старавшегося подозрительно усердно меня задобрить. — А что случилось-то?
— Мама сегодня на обеде очень тщательно изучила твои оценки за последние пару недель. Поэтому завтра утром, когда она вернётся с дежурства, я бы настойчиво рекомендовал тебе отсутствовать дома. Сегодня сказали, что нас ещё и на конференцию наверняка отправят на все праздники, так что она совсем не в духе.
— Спасибо, пап, — грустно кивнула я, прикидывая, сколько ещё не самых приятных оценок отхвачу завтра, пытаясь оттянуть волну гнева, всё равно неминуемо ожидающую меня в ближайшие несколько дней.
— Да ладно тебе, к вечеру мать выспится и отойдёт немного. Не дёргайся ты так заранее, — беспечно махнул рукой отец, хотя и сам знал, что на самом деле из-за такого может выйти очередной оглушительный скандал. — Скоро матч начнётся. Ливерпуль — Бавария. Составишь компанию? А я тебя пивом угощу, — подмигнул он, уже по привычке понизив голос до шёпота, хотя дома мы были вдвоём.