— Одиннадцатый А, прошу внимания! — послышался голос физрука, стремительно приближавшегося в нашу сторону по длинному полуподвальному проходу. — Все подошли ко мне, выбрали себе тему для реферата и записались на листочек. Занятия сегодня не будет, потому что нам надо…
Я перестала слушать ещё в тот момент, когда, выглянув из-за прикрывавших меня спин одноклассников, увидела шагающих следом за Евгением Валерьевичем паренька Витю, непривычно серьёзного, нахмурившегося Диму Романова и, конечно же, Максима, смеющегося над чем-то с другими двумя игроками футбольной команды.
Внеплановая тренировка перед игрой. И внеплановая встреча с тем, от чьего лукавого прищура кровь в венах вскипает.
Как назло, он успел найти меня взглядом раньше, чем я опомнилась и снова попыталась слиться с толпой, встав в середину импровизированной очереди к заветному листочку физрука. Сделала несколько глубоких вдохов, уверяя себя в том, что ему незачем подходить ко мне, тем более когда вокруг нас столько людей, а Евгений Валерьевич явно настроен как можно скорее приступить к тренировке.
Я бегло оглянулась и, не обнаружив Иванова на прежнем месте среди игроков, собралась прочитать самой себе длинную нотацию о завышенных ожиданиях, склонности накручивать и необходимости проще относиться к его двусмысленным шуткам. Ведь очевидно же было, что он одним из первых поспешит переодеваться, чем поддержит образ самого идеального в мире капитана, которого просто невозможно заменить. Про единственный не учтённый мной нюанс — до сих пор закрытую дверь в раздевалки — пришлось вспомнить уже спустя пару мгновений, когда я ощутила около себя шлейф будоражаще-знакомого аромата.
— Рубен, здорово. У вас последняя игра на следующей неделе? — Максим обменялся рукопожатием с моим одноклассником, за чьей высокой фигурой баскетболиста я надеялась остаться незамеченной, а потом очень ловко и естественно втиснулся между нами, отгородив меня от остальных ребят.
— О, Макс. Да, за день до каникул. Считай, вам повезло, что можно раньше отстреляться.
— Это точно, — рассеянно кивнул Иванов, мгновенно потеряв интерес к своему собеседнику. Зато ко мне он снова придвинулся вплотную, улыбаясь так снисходительно-насмешливо, словно только что поймал с поличным на очень предосудительной шалости. Например, на забавной попытке спрятаться от него в узком коридоре. — Выбирай десятую, девятнадцатую или двадцать четвёртую темы, — шепнул он, склонившись ко мне так резко, что я испуганно вздрогнула.
— Зачем?
— Просто доверься мне, — промурлыкал он в ответ и заговорщицки подмигнул. Не знаю, сыграл ли свою роль этот наигранно-томный тон его голоса, или банальная фраза из репертуара любого блокбастера с неубиваемым и неописуемо сексуальным главным героем, или ощущение того, как его пальцы, еле касаясь, поглаживают мои лопатки, прячась под распущенными волосами. Но вместо того, чтобы по привычке зажаться и разозлиться, я начала сдавленно хихикать, совсем как тогда, на футбольном поле во время празднования Хэллоуина.
Проклятая не поддающаяся контролю неадекватная реакция на затянувшийся стресс, которая моментально привлекла к нам слишком много нежелательного внимания.
— Тааааак, Иванов! — протянул Евгений Валерьевич, оторвавшийся от разложенных на ближайшем подоконнике листов и вперившийся в нас пристальным взглядом. — Хватит заигрывать с Романовой, я тебя сюда для дела вообще-то привёл!
— Евгений Валерьевич, а почему это всем можно заигрывать, а мне нельзя? — в притворном возмущении развёл руками Максим, пока я бледнела и уговаривала себя не смотреть по сторонам, чтобы не видеть лица своих одноклассников. Вполне достаточно было смешков и сдавленных перешёптываний, тут же заполнивших всё пространство вокруг меня и создававших ощущение стремительно сжимающихся вокруг тела тисков.
— Чтоб тебе было спокойнее, Иванов, я всем запрещаю заигрывать с Романовой, — как ни в чём не бывало отчеканил физрук, пока я отчаянно краснела и пыталась справиться с вновь возникшим чувством пугающей слабости во всём теле.
Вся моя истинно социофобная сущность в этот момент кричала от ужаса, билась в конвульсиях, каталась по полу и в приступе неконтролируемой истерики нещадно сдирала кожу собственными ногтями, стараясь болью заглушить трепыхающийся внутри страх. Наверное, столь отвратительно я ощущала себя только в тот момент, когда, пропустив месяц обучения, в прежней школе стояла перед своим классом и, прижимаясь спиной к старой исчерченной доске, слушала, как равнодушно-участливым тоном классная руководитель рассказывала о случившемся в моей семье. То был изощрённый и безжалостный расстрел: каждое слово оцарапывало душу, как прошедшая по касательной пуля.
А потом коронное в голову: «Проявите своё участие». Будто именно постоянное напоминание о своей боли от посторонних людей поможет вдруг от неё излечиться.
Как и в то время, сейчас тоже проще всего оказалось вывалиться из реальности и подумать о чём-нибудь более отвлечённом. Например, о пятне от кетчупа на белоснежной рубашке одного из моих одноклассников, которое тот пытался скрыть под специально ослабленным галстуком. Или о длинных, заострённой формы, ногтях Тани Филатовой, выкрашенных в бросающийся в глаза ядовитый оттенок алого. Или о ладони Иванова, лежащей аккурат между лопаток, согревающей кожу даже сквозь рубашку и плотную ткань пиджака и отчего-то окрашенной в моём воображении в кроваво-красный — цвет исходящей от него опасности.
Его глаза должны бы гореть красным светом, отражая в себе адское пламя. Потому что всё, что привносил Максим в мою жизнь, оказывалось сродни проклятию. Будто связавшись с ним однажды, я продала свою душу дьяволу и теперь вынуждена расхлёбывать последствия собственного опрометчивого поступка.
— Евгений Валерьевич, ну, а хотя бы с Романовым можно заигрывать? — кокетливо поинтересовалась Таня, стреляя глазами то в Диму, то в физрука. Обычно в такие моменты я закатывала глаза и маскировала зависть к её самоуверенности за раздражением, но сейчас готова была расцеловать ненавистную одноклассницу за то, что перетянула всё внимание на себя.
— Один уже дозаигрывался, — хмыкнул себе под нос физрук, бросив насмешливый взгляд в сторону Максима. — Иванов, поимей совесть и открой уже дверь в зал.
— Иди уже, — процедила я, подталкивая его локтем в бок и уверяя себя, что мне просто померещилось чьё-то бормотание про «кажется, поиметь он хочет отнюдь не совесть». В груди клокотала злость, смешиваясь с креплёной безысходностью в единый горький, напрочь сшибающий с ног коктейль.
Если бы Иванов не улизнул в сторону раздевалок, на ходу побрякивая огромной связкой доверенных ему учителем ключей, я бы не смогла сдержаться и высказала свою ненависть и презрение за устроенную им сцену. То, что для него лишь забава и сиюминутный каприз избалованного мальчишки, о котором можно тут же забыть, для меня — часть жизни, приносящая боль, разочарование и страх оказаться снова высмеянной.
Говорят, ярость способна застилать глаза и отключать разум, легко и быстро подчиняя себе человека. Что-то похожее произошло и со мной, ведь я с несвойственной для себя наглостью влезла перед одноклассницами, чтобы сунуть в руки Евгению Валерьевичу справку о только что перенесённой болезни, быстро чёркнуть на листе напротив своей фамилии выбранный номер и как фурия вылететь прочь из гимназии.
Я знала, что спустя какое-то время Максим заглянет в тот чёртов список и будет ехидно ухмыляться. Пусть в сущей мелочи, но я всё же ему доверилась.
***
— И ты не знаешь никаких подробностей? — с надеждой в голосе спросила Марго, ошарашенная новостью о новом месте жительства Наташи не меньше, чем я пару дней назад.
К своему огромному стыду, я сообщила об этом Анохиной только в пятницу утром, когда мы вместе плелись к гимназии, очень слаженно замедляя шаг по мере приближения родного забора. Было слишком уж явно, что ни одна из нас не горела желанием идти на уроки, потому что в раздевалке, коридоре, на одной из лестниц, в столовой — словом, где угодно и в любой момент — нас могла ожидать не самая приятная встреча со своим персональным кошмаром. Это Славе и Максиму следовало изображать близняшек из «Сияния», ведь появление любого из них на горизонте отзывалось в нас прямо-таки неописуемым страхом и ужасом.