Получается, он просто запомнил такие мелочи? Не мог же он, как и я, осознанно искать поводы для очередной псевдослучайной встречи, делать вид, что постоянно не замечает меня, позволяя снова и снова неуклюже врезаться в себя, а ещё украдкой наблюдать за мной, запоминая каждую незначительную деталь вроде количества ложек сахара в кофе? Не мог же специально цеплять меня день за днём, злить и выводить из себя, чтобы нам ни разу не пришлось разойтись, прежде не поговорив друг с другом, пусть даже обмениваясь подколками? Не мог же действительно по собственному желанию, а не обычному стечению обстоятельств или по воле моего воображения слишком долго не выпускать меня из рук, снова предотвратив возможное падение среди коридора?
Но если я могла так долго вести себя как дура и игнорировать собственные очевидные чувства, может быть, и он тоже мог?
— Прости меня за весь этот цирк, ладно? Не нужно было тебя сюда тащить. Обычно я реагирую на всё… более сдержанно, честно, — судя по лёгкому румянцу на щеках, ему было очень стыдно, а мне до сих пор неловко, что не могла никак сгладить всю отвратительную нелепость ситуации.
— Брось, Максим, всё нормально. Я рада, что поехала, — несмотря на попытку изобразить приободряющую улыбку, по моему взволнованному голосу становилось сразу понятно, что никакой радости я не испытывала. И за такую топорную ложь захотелось посильнее ущипнуть себя, предупреждая ещё несколько неловких моментов. — У тебя красивый дом. И, судя по тишине, сейчас в нём и правда никого не пытают.
— Ох, Полина, ты совсем не умеешь врать, — Иванов цокнул языком и укоризненно покачал головой, вынуждая меня покраснеть. — Этот дом и маленький прибыльный бизнес мать отсудила у отца при разводе. Она работала у него секретаршей, увела от первой жены, а потом поймала на измене с очередной секретаршей. На одни и те же грабли… — хмыкнул он, отпивая свой кофе. — Мне не нравится здесь жить. Мать постоянно в рабочих разъездах по стране или отдыхает где-нибудь в экзотических странах, Никита уже больше двух лет живёт в Италии — он работает там в российском посольстве. Артём тоже постоянно где-то за границей, и так получается, что большую часть времени я здесь один. В будни ещё ничего, а по выходным иногда кажется, будто меня сослали на край света за какое-то особенно тяжёлое преступление. Обычно в такие моменты я или сбегаю к Славе, или зову его к себе, пока крыша от одиночества совсем не поехала.
— Но братья ведь приедут к тебе на Новый год?
— Они приедут только четвёртого января. Вообще я надеялся, может быть, ты сможешь отпроситься у родителей и встретиться со мной? Если захочешь, можем просто где-нибудь погулять… — замялся он, взъерошив волосы на затылке.
— Конечно, смогу, — именно на этой положительной ноте мне стоило остановиться и замолчать, сменить тему, задать какой-нибудь отвлечённый вопрос. Сделать что угодно, но не говорить того, что вопреки собственному мысленному запрету вырвалось наружу: — Вообще-то я буду одна на праздники. Родители уезжают на конференцию в Австрию утром тридцатого и вернутся только накануне Рождества. Так что я совсем свободна и могу… встретиться когда и где угодно.
Мне хотелось закрыть лицо ладонями, чтобы скрыться от его взгляда и спрятать собственное смущение. Это звучало слишком неправильно и совсем не укладывалось в рамки достойного и приличного поведения, которое мама с раннего детства вбивала мне в голову. Хорошие девочки так себя не ведут.
Хорошие девочки выстраивают границы и не позволяют кому-то вот так просто их перейти. Они никуда не торопятся, заставляют себя добиваться и никогда не намекают, что готовы податься хоть на край света за обладателем особенно красивых глаз цвета летнего неба.
— Приезжай ко мне? Хотя бы на новогоднюю ночь, — тут же ухватился за идею Максим, отодвинув от себя кружку с кофе. — А лучше сразу на несколько дней. У нас есть отдельная свободная комната и я клятвенно обещаю к тебе не приставать. Или наоборот, приставать? Только скажи, что нужно пообещать, чтобы ты согласилась? — спросил он, заметно приободрившись и поглядывая на меня с лукавым прищуром и соблазнительно-невинной улыбкой на губах.
— Пообещай избавить меня от своих дурацких шуточек, — промямлила я, находясь в полном замешательстве от его предложения. Родители ни за что не позволят мне подобного, значит, спрашивать у них разрешения не имеет смысла. Только уехать из дома тайком и надеяться, что они никогда об этом не узнают. Или отказаться и потом горько жалеть об упущенной возможности несколько дней провести с человеком, рядом с которым мне хочется буквально кричать от счастья.
— Это обещание я выполнить не смогу, — с его губ сорвался обречённый стон, от которого у меня по телу пробежали непрошенные мурашки. Не хотелось думать о том, как я смогу вытерпеть рядом с ним несколько дней подряд и при этом окончательно не свихнуться от обожания, порой накатывающего так сильно, что это напоминало настоящее помешательство. — Просто подумай над моим предложением, хорошо?
— Да… Максим, мне уже правда пора домой, — нерешительно протянула я, нервничая, но откладывая этот момент до тех пор, пока серый сумрак за окном окончательно не сменился на грязно-синюю мглу.
— Чёрт, я совсем забыл! — он подскочил со стула и, уже направившись ко мне, вдруг замер, нагнулся и поднял с пола брелок с маленьким пластиковым прямоугольником чёрного цвета. — А вот и ключ от маминой машины.
— Ты же не собираешься садиться за руль? — не сдержавшись, взволнованно уточнила я, теребя пальцами полу форменного пиджака. Сама понимала, что спрашиваю глупости, лезу не в своё дело и невольно копирую назидательно-раздражающие интонации своей мамы, но поделать с этим ничего не могла.
— Проехать пару метров до гаража — это не сесть за руль, Поль. Я делал это уже сотню раз, — в его тоне смешивались укор и насмешка над моей чрезмерно острой реакцией по вполне пустяковому поводу, и я замолчала, не желая выглядеть в его глазах до противного занудной пай-девочкой.
Но беспокойство всё равно никуда не уходило, умело дёргало мои нервы, словно ниточки, привязанные к кукольному телу. Пока мы одевались, я вела ожесточённый спор сама с собой, разрываясь между желанием пойти по привычному пути и оставить все переживания при себе, не делиться своими проблемами, не раскрывать душу, где до сих пор призывно зияли алыми кровавыми полосами не зажившие ещё раны, или же выйти из надоевшего амплуа той, у кого всегда всё хорошо. Ведь я действительно чертовски сильно переживала за него, хоть и понимала, как это неразумно.
Мы вышли из дома, мой взгляд метнулся в ту сторону, где стояли машины: чёрной уже не было, а вот красная в свете загоревшихся фонарей стала кроваво-багряной, огромным ярким пятном выделялась на белоснежном полотне снега. К горлу подкатил неприятный ком, проглотить который никак не выходило, и мне пришлось испуганно схватить Максима за руку, когда перед глазами внезапно начали мерцать чёрные точки.
«Только бы не обморок, только бы не потерять сознание прямо сейчас!» — думала я, впадая в панику и тем самым ещё больше усугубляя собственное состояние.
Пытаясь бороться с толщами воды, небывалым весом придавливающими моё тело к земле, я смогла различить сквозь шум в ушах голос Иванова, настойчиво зовущий меня по имени. И выплывала, ориентируясь на эти звуки, судорожно двигала окостеневшими, заледеневшими руками и ногами, с трудом делая настолько необходимый вдох и, не успев толком почувствовать глоток воздуха, сразу отчаянно и быстро выдыхая.
Он держал меня крепко, обнимал рукой за талию и бережно, ласково гладил по голове, совсем как ребёнка. Было так стыдно перед ним за собственную слабость, бестолковость, беспечность, за глупый полёт фантазии, чуть не закончившийся падением в сугроб.
И тогда я начала говорить. Быстро, не задумываясь, еле шевеля до сих пор онемевшими губами, хорошо осознавая, что стоит лишь попытаться сделать паузу, и мне никогда больше не хватит смелости рассказать об этом. Не только кому-либо, но даже ему.
— Мой брат, он ехал на машине, просто поехал к нам на выходные. Мокрая дорога, ночь, он не справился с управлением и вылетел в кювет, машина перевернулась… были свидетели, другие машины тоже остановились, но это было уже бесполезно, потому что он… он ударился слишком сильно во время аварии и ничего уже нельзя было исправить. А когда мы приехали в больницу, я не успела его даже увидеть, потому что там повсюду были пятна крови и я просто потеряла сознание, хотя раньше никогда, никогда такого не боялась. И после этого меня ни разу больше к нему не пустили. Родители решили, что так будет лучше, и я… я так и не увидела его. Из-за этого страха, из-за обморока, я даже попрощаться с ним не смогла. И я до сих пор думаю, что если бы я не звонила и не просила, чтобы он приехал… Всё было бы нормально, если бы он просто никуда не поехал.