— Тебе смешно?
— Теперь — да. А вот когда ты снова начала игнорировать мои сообщения, было как-то совсем не до смеха, — хмыкнул Иванов, прижавшись губами к моей макушке и тяжело вздохнув.
— Прости меня, — неуверенный шёпот растворился в мягкой клетчатой ткани с будоражащим запахом свежести и заигравшей вдали тихой мелодии, еле доносящейся сквозь многочисленные стены гимназии, отделявшие нас от актового зала. Несмотря на то, что меня до сих пор потряхивало после всего пережитого, вместе с ним было очень хорошо. Страх рассеивался, расползался и растворялся в воздухе, как тьма при встрече с первыми лучами утреннего солнца, и оставлял меня наедине с растущим внутри согревающим чувством доверия, которое становилось сильнее день ото дня, крепло и принимало чёткие формы по мере того, как я показывала свою слабость, а он спешил защитить меня даже от самой себя.
Казалось очень несправедливым, что он давал мне так много, а я не могла дать ничего равноценного в ответ. Не умела открыто говорить о своих чувствах, не знала, как можно показать свою безграничную благодарность ему за понимание, за способность вынести мои сомнения и прогнать их прочь, не позволив испортить наши отношения. Единственное, что стало мне под силу, — приподняться на цыпочках и снова легонько поцеловать его в шею.
— Поль, ты смерти моей хочешь? — шумно выдохнув, жалобно спросил он и вмиг застыл каменным изваянием, боясь сделать хоть одно малейшее движение. Однако одна часть его тела всё же пошевелилась, приведя меня в замешательство, смешанное с чувством восторга и вины за то, что ненароком вышло раздразнить Максима, только недавно сумевшего успокоиться.
Оставалось только порадоваться, что в темноте не видно, как сильно я покраснела.
— Извини меня, пожалуйста…
— Дальше ты скажешь, что так не хотела?
— Может быть и хотела, — честно призналась я, сопроводив внезапно вырвавшееся откровение нервным смешком.
— Уже неплохо, — его голос приобрёл более мягкий, довольный и слегка игривый оттенок, и перед глазами тут же возникла чёткая картина того, как взлетают вверх уголки пухлых губ, в расширившихся зрачках начинают мерцать дьявольски-лукавые огоньки, а на левой щеке, как и всегда, на пару мгновений раньше, чем на правой, появляется маленькая, по-детски милая ямочка. — Если я ещё хоть раз услышу от тебя это «извини, я не хотела» — покусаю, так и знай.
— Прямо по-настоящему, больно?
— Нет, в шутку и приятно.
— О, ну тогда: Максим, извини, я так не хотела, — бодренько протараторила я, заметно приободрившись и ощутив прилив странного азарта. Пока мы обнимались в тесной кабинке и видели лишь общие очертания друг друга, мне стало на удивление легко сказать то, что крутилось на языке, но что я прежде никогда бы не решилась произнести, опасаясь оставить о себе неправильное мнение.
Но темнота всё стерпит, спрячет и никому не расскажет. Не зря же она так охотно приняла нас в себя, укрыла от проблем и подтолкнула к примирению.
— Ты нарываешься, — его ладонь неожиданно шлёпнула меня по попе и по-хозяйски нагло осталась лежать на ней, и не думая возвращаться обратно в безопасную зону плеч. Видимо, Иванов почувствовал, как я снова напряглась, потому что решился аккуратно поинтересоваться: — Полина, почему ты меня боишься?
— Я не боюсь.
— Давай сразу пропустим ту часть разговора, где мы долго препираемся и в итоге ты всё равно со мной соглашаешься, — настойчиво предложил он, отстранившись на максимально возможное в кабинке расстояние и пытаясь разглядеть выражение моего лица в кромешной тьме. — Не нужно быть особенно наблюдательным, чтобы заметить, как ты дёргаешься и испуганно вздрагиваешь, когда я просто к тебе прикасаюсь. Я уже не говорю про попытки убежать от меня и ещё с десяток случаев, когда ты всеми силами пыталась меня оттолкнуть. Почему, Полина? Я не понимаю, что я делаю не так?
Пока он говорил, я с таким остервенением кусала внутреннюю часть щеки, что ощутила солёный привкус крови на языке. Наш милый и забавный флирт дал мне обманчивую надежду, что все разногласия уже преодолены и удастся обойтись без серьёзных разговоров, выяснения отношений и объяснений своих поступков. И как донести до него те переживания и предрассудки, которые двигали мной, при этом не обидев, не выставив себя идиоткой или снова не поругавшись, я понятия не имела.
Разве что придумать какое-нибудь наспех слепленное оправдание, а потом бояться ещё и попасться на наглой лжи.
Пауза затягивалась и становилась очень неуютной, нагнетая атмосферу и мешая и без того плохо продвигающемуся мыслительному процессу. Мне хотелось стукнуть по стене от досады и отчаянно вцепиться в него, чтобы вернуть себе наивное, но столь необходимое ощущение, что я смогу просто удержать его, когда это понадобится. Если понадобится — ведь, в отличие от меня, он никогда не пытался сбежать от проблем.
Когда руки Максима вновь потянулись ко мне, у меня перехватило дыхание. С предвкушением и внутренним трепетом я наблюдала за тем, как пальцы обхватывают слегка поблёскивающие в темноте пуговицы-жемчужины и заботливо застёгивают платье, о котором я умудрилась напрочь забыть.
— Я не боюсь тебя, — осипшим от волнения голосом начала говорить я, пока он дольше обычного копошился с самой верхней пуговицей, и его случайные прикосновения к ключицам обжигали даже сквозь ткань. — То есть, я боюсь вовсе не тебя. Просто иногда я не очень понимаю, что именно происходит и как на всё это стоит реагировать, и тогда пугаюсь, что сделаю что-то не так, начинаю паниковать и…
— Надеешься, что если выпустишь свои колючки, то проблему потом не придётся решать?
— Я не знаю, как иначе. На самом деле не знаю, Максим. Всё так неожиданно, непривычно и ново, я просто теряюсь в калейдоскопе событий, и порой мне кажется, что этого не может происходить на самом деле, что это — лишь какой-то сон…
— Ужасный ночной кошмар?
— Максим! — возмущённо воскликнула я, всплеснув руками от негодования. У меня сердце замирало с каждым новым произносимым словом непривычной откровенности, а он в это время спокойно шутил, будто мы просто непринуждённо болтали о погоде.
— Что? Я просто решил немного разрядить обстановку, потому что мне показалось, что сейчас ты заплачешь и всё снова из-за меня, — попытался оправдаться он, при этом ловко схватив меня за руку и переплетя наши пальцы, что в моём представлении совсем не вязалось с моментом очередного витка выяснения отношений между нами, кажется, уже третьего за этот насыщенный вечер. — Полина, а ты с кем-нибудь встречалась раньше?
— Нет, — внутри меня всё напряглось, и на этот раз вовсе не от возбуждения. Именно подобных вопросов я больше всего опасалась, испытывая сильное стеснение из-за своей неопытности и теперь чувствуя себя так, словно приходилось признаваться в каком-то не заметном с первого взгляда уродстве.
— А если брать в расчёт не только серьёзные отношения, а просто свидания там, прогулки…
— Нет, — снова повторила я, нервно облизав губы и не зная, куда себя деть от стыда. Сердце стучало так быстро, словно с самого начала этого разговора я только и делала, что бежала, бежала, бежала, оставляла между нами километры спасительного расстояния, позволившего не сойти с ума.
— И даже не целовалась?
Я молчала. Не могла точно объяснить, чувствовала ли смущение от необходимости признаваться в том, что с моей точки зрения и так должно было стать для него очевидным, или просто из упрямства не хотела озвучивать ответ, который ничуть не отличался от предыдущих. Иванов же оказался не настолько догадливым, как я рассчитывала, и тянул очень долго, прежде чем издать протяжное, неоднозначное и крайне удивленное «оу».
— Последние несколько лет мне было как-то не до устройства личной жизни, — сбивчиво начала объяснять я, чувствуя острую потребность найти хоть одно оправдание тому, почему так вышло.
— Ты посчитаешь меня эгоистичной сволочью, если я скажу, что этому рад? Потому что это неожиданно очень приятно, — промурлыкал он, наклонившись губами прямиком к моему уху и в завершении своих слов аккуратно прикусил и оттянул край мочки, так что маленькая серёжка звякнула, ударившись о его зубы. — Надо было спросить об этом раньше, пожалуй. Я-то привык к кругу людей, не особо обременённых моралью.