А следом, ругая себя за дурость, и леггинсы тоже.
И, настойчиво прогоняя кусачую тоску, сжавшую свою челюсть на моих рёбрах, я почти бегом спустилась по лестнице, запнулась на последнем пролёте и чуть кубарем не слетела вниз.
По первому этажу расплывались запахи свежеиспечённого хлеба и мандаринов, которые словно наполняли помещения теплом и уютом, добавляли света и невидимым ковром смягчали деревянный пол под моими ногами. В животе тут же заныло от голода, причём непонятно, какого именно: того, что естественным образом накопился за последние несколько часов без еды, или того, что сжал моё сердце стальным кулаком восторга, когда я увидела такого непривычно домашнего Иванова, перетаскивающего тарелки с едой из кухни в гостиную.
Не знаю, чем именно меня так поразил этот момент. Но было в этой предпраздничной суете что-то настолько родное, знакомое и простое, навевающее воспоминания об особенно тёплых новогодних вечерах в кругу семьи, что у меня начало невольно пощипывать в глазах.
И эта ностальгия очень легко и естественно смешивалась с внутренним трепетом в ожидании чего-то нового, неизведанного и горячо желанного. Того, что во всех возможных вариациях будущего непременно оказывалось связано только с ним одним.
— Всё почти готово, — радостно сообщил Иванов во время очередной своей перебежки из комнаты в комнату с бокалами в руках. Потом замедлился, обернулся, внимательно оглядел меня и с издёвкой протянул: — Правда вот не знаю, стоит ли давать тебе пить шампанское…
— Ой, не собираюсь я покушаться на твою честь, — обиженно огрызнулась я и, тут же подавив в себе порыв помочь ему накрыть на стол, бесцеремонно плюхнулась на диван, взглядом выискивая пульт от телевизора.
Вообще-то я надеялась, что это он будет покушаться на мою.
— Жаль, — грустно выдохнул он и понуро опустил плечи.
— Что? — хоть у меня и не оставалось сомнений в том, что именно он сказал, очень захотелось переспросить. А заодно и бросить в этого наглеца всеми диванными подушками, снова так удачно лежащими прямо под рукой.
— Говорю, пульт где-то под подушками, — ухмыльнулся Максим и резво покинул комнату, видимо, по выражению моего лица догадавшись о том, что ближайшие пару минут ему стоит держаться на безопасном от меня расстоянии.
На большинстве каналов уже вовсю мелькали одни и те же приторно улыбающиеся лица, звучали повторяющиеся песни и говорили шаблонные поздравления. Однако я всерьёз пыталась понять, какая из программ-близнецов окажется более сносной для ближайших нескольких часов, остававшихся до наступления полуночи, и опомнилась, только когда Иванов картинно перепрыгнул через спинку дивана и оказался сидящим рядом со мной.
— Показушник, — фыркнула я, из упрямства не желая показывать, что впечатлилась. Впрочем, сама я уже свыклась с мыслью, что ему не надо стараться и делать что-либо действительно выдающееся, чтобы меня впечатлить. Каждый жест, каждое слово, каждый поступок и даже невзначай брошенный им взгляд отдавались ненормальным восторгом в моём сознании.
— Поужинаем? — проигнорировав моё заявление, он придвинулся ближе и обхватил меня руками за талию, носом потёрся о шею, слегка пощекотав её, и тут же с надеждой в голосе озвучил другой вариант: — Или сначала посидим немножко?
— Посидим, — пролепетала я, зарываясь пальцами в его волосы. — Я устала и хочу на ручки.
Волосы его были как обычно мягкими, приятно шелковистыми на ощупь, а губы — слегка шершавыми и невероятно горячими. Их прикосновения прожигали мою кожу насквозь, и мне казалось, будто я чувствую, как от каждого выжженного его поцелуем места тонкими струйками стекает кипящая алая кровь, скапливается внизу живота и распирает его изнутри болезненно-приятным ощущением, терпеть которое становилось всё тяжелее.
Его язык неторопливо и очень осторожно игрался с моими губами, прежде чем нырнуть вглубь рта. Но с тех самых пор, как мы страстно и неистово дико целовались с ним в кабинке туалета, мне хотелось повторить это головокружительное безумие, и я обхватывала ладонями его шею и затылок, поглаживала, немного царапала и притягивала к себе, безмолвно умоляя углубить поцелуи и дать мне снова погрузиться в ту сладкую истому.
Он не спешил и не поддавался моим порывам, а мне хотелось хныкать от нетерпения и желания ощутить тепло его пальцев под футболкой, а не поверх неё. Мне с трудом удалось вывернуться так, чтобы сесть ему на колени и при этом не прервать поцелуй, наконец ставший именно таким, о котором мечтала: порывистым, глубоким, жадным, словно только синхронные движения соприкасающихся друг с другом языков могли спасти нас от неминуемой страшной гибели.
Ладони Максима прошлись по моим ягодицам, слегка сжали их и двинулись вверх по спине, поглаживая и настойчиво подталкивая прогнуться в пояснице, прислониться к его телу и ощутить эрекцию, через джинсы упиравшуюся в низ живота. Он сжал в кулак волосы у меня на затылке и легонько оттянул их назад, оторвался от губ, при этом замутнённым, дьявольски блестящим взглядом всматриваясь прямо в глубь моих глаз и заполняя их похотью, горячей смолой сочащейся прямо сквозь его кожу.
— Не надо меня дразнить, Полина, — хриплым, пробирающим до мурашек голосом попросил он.
— Я не дразню, — облизав губы, прошептала я и нерешительно потянулась к его шее, до последнего опасаясь, что он отстранится или попытается оттолкнуть меня. Но Иванов только отпустил мои волосы, положил руки мне на талию и напряжённо замер в ожидании, не отводя от меня испытующего взгляда.
Я слегка коснулась губами его тёплой нежной кожи сразу под ухом и начала медленно спускаться поцелуями вниз, к изгибу шеи, видневшемуся из-под ворота толстовки. Целовать его при ярком свете оказалось совсем не так просто, как под плотной завесой непроглядной темноты, которая делала всё чуть более нереальным, позволяла зайти немного дальше, прижаться ещё ближе, скользнуть ладонями ниже расплывчатой границы безопасности, выстроенной между нами.
А теперь я словно очутилась на театральных подмостках, под слепящим светом направленных прямиком на меня софитов и под оценивающим взглядом не сотни зрителей, нет, — одного-единственного. Но именно того, чьё мнение имело по-настоящему весомое значение и ради кого вообще затевался весь этот импровизированный спектакль.
Его взгляд оставался прикованным ко мне нерушимыми цепями, послушно опускался вслед за моими поцелуями, так и остановившимися в ложбинке над ключицами. И именно в тот миг, когда я хотела поднять на него растерянный взгляд и признаться, что не имею ни малейшего представления, что делать дальше, его крепкие ладони, до этого лишь сжимавшие мою талию изо всех имевшихся в нём остатков самообладания, уверенно нырнули под край футболки.
Первые прикосновения его пальцев к голой коже пришлись на живот. Тёплые и нежные, они всё равно отозвались в моём теле дрожью, ощущением упоительного контраста между моим теплом и тем жаром, что дурманящими волнами исходил от него. Я схватилась за его плечи, губами прижалась к слабо пульсирующей венке на шее и сначала попыталась снова вернуться к своим робким поцелуям, но быстро сдалась. Всё, о чём я только могла думать в тот момент, — как его ладони медленно поднимаются вверх, поглаживают рёбра и нерешительно останавливаются на нижней кромке белья.
— Можно? — шепнул Максим и медленно потянул футболку вверх, получив от меня в ответ только быстрый кивок головой. В горле пересохло от волнения, в лёгких скапливались языки пламени, облизывающие и жгущие грудь изнутри, а его порочный взгляд, разглядывающий моё почти обнажившееся тело, щедро подбрасывал угли в этот пожар.
Он положил руки мне на грудь, обвёл её по контуру, слегка сжал. Большие пальцы чувственно, с нажимом гладили голую кожу вдоль края светлого кружева и пускали по венам разряды тока, от которых меня трясло изнутри. Я ёрзала на нём и крепче сжимала коленями его бёдра, пока издевательски-невесомые, влажные поцелуи опускались от ключиц к ложбинке груди, невыносимо долго добираясь до самых чувствительных мест, где мне так сильно хотелось ощутить прикосновение его губ.