— Максим! — жалобный вскрик вырвался из меня, как только его палец отогнул в сторону чашечку лифчика и язык быстро прошёлся по болезненно затвердевшему соску. Он дёрнулся и принялся наспех поправлять моё бельё; его тяжёлое, загнанное дыхание слышалось даже сквозь бормотание телевизора, сильнее распаляя желание, влажным теплом сосредоточившееся между ног. И я обхватила его лицо ладонями, прижалась к нему своими губами и испуганно выпалила прямиком в приоткрытый для поцелуя рот: — Пожалуйста, не останавливайся.
— Полин, ты… — я не дала ему договорить, принимаясь исступлённо и испуганно целовать его. Потому что боялась услышать самое худшее из всего, что только могло прозвучать в ответ на столь откровенное предложение себя, — отказ. И уже не важно, насколько мягким, тактичным, обоснованным он станет и ради каких благих целей будет произнесён. Но Иванов решительно отстранился и скомкано, будто задыхаясь, спросил: — Ты точно этого хочешь?
— Да, — только и успела выдохнуть из себя я, прежде чем он подхватил меня ладонями под ягодицы и, резко поднявшись на ноги, понёс наверх.
Дверь своей комнаты он распахнул, просто толкнув плечом, не включая верхний свет, опустил меня на кровать, так кстати оставшуюся не заправленной ещё с утра. Быстро стянул с себя толстовку прямо вместе с майкой, отбросил их в сторону и, уже опершись коленом о край матраса и начав склоняться надо мной, вдруг замешкался.
— Подожди минуту, — попросил он и стремглав вылетел из комнаты.
Я лежала на кровати, прислушиваясь к тому, как открылась дверь в соседнюю комнату и слегка поскрипывали то ли дверцы шкафа, то ли выдвижные ящики, в спешке слишком грубо открываемые им. С первого этажа ещё можно было расслышать отдельные, самые громкие ноты играющей в телевизоре песни. И моё сердце билось так стремительно, на износ, что его наверняка должно было быть слышно даже в коридоре.
«Самое время пойти на попятную», — настойчиво подсказывал мне внутренний голос, еле прорывающийся сквозь внезапно нахлынувший страх. Колючим верблюжьим одеялом он укутал меня с ног до головы и не позволял ощутить прежнего возбуждения, прохладным бархатом струящегося по разгорячённой коже.
Я боялась не самого процесса, по давно услышанным рассказам подруги, не представлявшего собой ничего настолько ужасного и болезненного, как принято считать. И никакие соображения о том, был ли Максим «тем самым избранным», не могли меня напугать, ведь я и так никогда не собиралась годами беречь свою честь для кого-нибудь особенного, чётко решив для себя, что доверия и взаимной симпатии уже вполне достаточно для близости.
Единственное, от чего мне становилось по-настоящему страшно, так это от само собой возникающего вопроса: что будет после?
Иванов вернулся быстро, оставил дверь приоткрытой, позволяя свету из коридора проникать внутрь комнаты тонкой белёсой струёй, которая вливалась в плотную мглу и разбавляла её до интимного пепельного сумрака. Опущенный им на прикроватную тумбу квадратик быстро блеснул фольгой, и в этот же миг мои внутренности скрутились в один огромный комок, от волнения подпрыгнувший в солнечное сплетение и каменной тяжестью рухнувший в низ живота.
— Не передумала? — он присел на край кровати рядом со мной, пальцами пробежался по моему животу, снова дёрнувшемуся от этого будоражащего прикосновения, и посмотрел на меня так тепло и заботливо, что не оставалось сомнений: он действительно поймёт и примет мой отказ.
И именно поэтому отказаться я не смогла.
Не говоря больше ни слова, перехватила его ладонь и потянула на себя, успев сделать лишь один глубокий вдох, прежде чем оказалась снова придавлена им к постели. На этот раз Максим явно не церемонился и не тянул время: кончиком языка протянул влажную дорожку вниз по моей шее, слегка прикусил ключицу и, быстро и грубо оттянув в сторону податливое кружево, втянул в рот сосок, принимаясь слегка посасывать его.
Я вцепилась пальцами в его волосы и наверняка причиняла ему боль, судорожно сжимая их в кулак, пока он увлечённо ласкал мою грудь. Сладкие, томные поцелуи на моей коже перемежались с неожиданными порывистыми укусами, каждый из которых заканчивался тихим стоном и необходимостью сжимать бёдра, чуть выгибаться, чтобы справиться с тем невыносимо-болезненным давлением, что собиралось между ног.
Вопреки ожиданиям, с застёжкой на моём белье он боролся достаточно долго, безуспешно дёргал крючки, пока я сама не вмешалась и не помогла ему. А потом сквозь дымчатую пелену возбуждения на глазах завороженно наблюдала за тем, как он расстёгивает и снимает с себя джинсы, как его светлые пальцы подцепляют пояс моих леггинсов и медленно тянут их вниз, спускают до колен, чтобы одним рывком добавить к ним ещё и трусики.
И испуганно закрыла глаза за секунду до того, как осталась лежать перед ним полностью обнажённой. Один нежный поцелуй Максима остался пылать на рёбрах, и я почувствовала, как его горячее дыхание ползёт ниже, извивается по покрытой мурашками коже и выжидающе замирает в самом низу живота, прежде чем наградить меня ещё двумя слегка влажными ожогами.
Ничего не видя, я чувствовала себя особенно уязвимой и беззащитной, шарила руками в попытке схватиться за него, но послышавшийся рядом шелест пакетика с презервативом заставил меня остановиться и ощутить, как пульс ускоряется от взрывоопасной смеси страха и предвкушения.
Он навис надо мной, потёрся носом о висок, словно догадываясь, как успокаивающе на меня действует этот невинный жест. Поцелуи его были непривычно пылкими, властными, так разительно отличались от тех дразнящих и игривых, к которым я уже успела привыкнуть.
И мне наконец удалось в полной мере осознать, что всё это происходит по-настоящему. Пути назад не будет, и время уже не отмотаешь вспять, чтобы переиграть впопыхах проваленную миссию.
Его ладонь медленно прошлась вдоль тела, погладила грудь и зажала сосок между пальцами, легла на внутреннюю сторону бедра и легонько подтолкнула его в сторону. Я покорно раздвинула ноги и позволила ему пристроиться между ними, стараясь не зажиматься от волнения и расслабиться.
Но чувствовала себя всё равно огромным сгустком скопившейся энергии, готовым испепелить любого, кто осмелится дотронуться до искрящейся поверхности.
А он осмелился. Пальцы настойчиво погладили меня между ног и затронули самые чувствительные точки, отчего я охотно выгнулась им навстречу, раскрываясь и подставляясь под прикосновения, приносящие настолько яркие и острые импульсы наслаждения. И именно в этот момент он вошёл в меня.
Первые несколько секунд это неизведанное ранее ощущение наполненности и постепенного натяжения в самом низу приносило удовольствие и вместе с тем чувство странного облегчения для болезненно налившейся кровью плоти. Ровно до того момента, как на смену всем прежним впечатлениям пришла резкая боль, буквально парализовавшая всё моё тело.
Я не замечала, как впилась ногтями ему в плечи, пронзая кожу почти до крови, не обращала внимание на его поцелуи, с губ переместившиеся на шею. Просто каждое поступательное движение приносило такую боль, словно кто-то беспощадно елозил куском наждачной бумаги по свежей, ещё кровоточащей ране.
И мне было так плохо и обидно, что хотелось заплакать от жалости к себе, наивной и самоуверенной дурочке, ожидавшей взрывы фейерверков и захлёстывающие с головой волны наслаждения, как в дешёвых бульварных романах. А на самом деле приходилось со всей силы закусывать губу, чтобы сдержать рвущиеся из груди болезненные всхлипы и попытаться ничем не выдать своё состояние перед Максимом.
Потому что перед ним было как-то особенно стыдно.
Он остановился подозрительно быстро, всего через несколько минут, показавшихся мне мучительно долгим, растянувшимся на часы кошмаром. Скатился на бок, обхватил моё лицо ладонями и принялся покрывать его порывистыми, быстрыми поцелуями.
— Очень больно? — в его голосе звучала то ли забота, то ли жалость, необъяснимо покоробившая меня и поддевшая гордость, тут же воспрянувшую и потребовавшую доказать, что со мной всё нормально.