Первый удар хлыста заставил ее взвизгнуть так громко, что эхо многократно отразилось от каменных стен. Второй мастерский удар полоснул обнаженную спину ровно поперек лопаток, отчего где-то в груди этары громко и противно булькнуло.
— Она ослушалась моего приказа, хоть и пыталась доказать, что лишь недопоняла. — Дэйн беспристрастно, даже с некоторой скукой наблюдал за тем, как каждый новый удар превращает спину женщины в кровавое месиво. Что и говорить, жрицы знали толк в своем грязном ремесле. — Сеа хотела мне соврать. И, что совершенно неприемлемо, возомнила, будто имеет право не подчиняться моим приказам, которые я всегда отдаю четко и ясно. Я обещал спустить с нее шкуру, и должен быть последовательным.
— Император никогда не бросает слов на ветер, — повторила Киирис его недавние слова, чем заслужила одобрительную улыбку.
— Тебе жаль ее, мейритина?
— Нисколько, мой император. — Никогда еще говорить правду не было так легко и приятно. Никогда еще крики боли и мольбы о пощаде так не ласкали слух. Эта женщина посмела угрожать ей кинжалом, унизила и, что несоизмеримо важнее, забыла, кому служит. Вряд ли стоит жалеть человека, что расписался под собственной глупостью. — Я жалею лишь об одном.
— И о чем же? — В черных глазах сверкнула иска любопытства.
— Что не могу видеть в этот момент ее лицо. — И с подчеркнутой издевкой, добавила: — Уверена, оно полно раскаяния.
Ответ пришелся ему по душе: он на мгновение прижал ее чуть крепче, позволил теплу своего тела опалить мейритину даже сквозь несколько слоев их одежд. Киирис боялась пошевелиться. Почему тогда, та, другая, тянулась к нему невзирая на все ментальные преграды, а сейчас — ничего, лишь пустота и грохот колотящегося в ребра сердца.
— Мой император хотел, чтобы я увидела, какой жестокой может быть его справедливость?
— Верно. Мне бы не хотелось устроить нечто подобное тебе.
— Я запомню этот урок, мой император.
Он снова взял ее на руки, но на этот раз шел неторопясь, разглядывая ношу с видом задумчивого сытого хищника. А Киирис пыталась гнать прочь мысли о том, что ей до сладкого трепета в кончиках пальцев приятно видеть, как перед ними расступаются и гнут спины десятки более влиятельных вельмож: вон та напомаженная девица с взглядом коровы — явно дочка герцога, а этот почтенный господин с перевязью поперек груди наверняка титулованный генерал.
— Не сейчас, Страм, — перебил его попытку заговорить Дэйн. — Я пришлю за тобой.
Ее комната располагалась в отдельном крыле замка, вход куда запечатывали шесть гвардейцев, чей внешний вид был даже устрашающее тех, что следовали за императором, будто тени. Две громадины в черных, будто эбонит, доспехах, пропустили их внутрь покоев — и закрыли двери.
— Надеюсь, тебе понравится, потому что на мой вкус, здесь слишком светло.
Дэйн поставил ее на пол, и отпустил, убедившись, что мейритина не собирается падать.
В комнате действительно было очень светло: сквозь пастельно-карминные занавески в окна проникало утро нового дня. Киирис подошла ближе, чтобы убедиться, что ей не показалось: двойные толстые решетки перекрывали любые попытки к побегу. И хоть она не планировала ничего подобного, осознание себя зверьком в клетке испачкало красоту момента.
— Это ради твоей безопасности, — угадав ее мысли, сказал Дэйн. — Ради безопасности всех, кого оберегают стены моего замка.
Он сел на край кровати, устало потер переносицу. Киирис только теперь сообразила, что накануне видела его в той же сорочке и с куда меньшими кругами под глазами. Боги, да император, похоже, совсем не спал!
«И что, это повод жалеть убийцу? — наконец-то напомнила о себе Кровожадная ипостась. — Еще посочувствуй его тяжелой участи, тряпка!»
Киирис поскорее отвернулась, разглядывая — впрочем, без прежнего восторга — убранство комнаты. Здесь был и массивный гардероб из орехового дерева, украшенный филигранной резьбой и серебром, стол, с солнцем из янтаря в центре столешницы, пара дорогих кресел, туалетный столик настолько тонкой работы, что даже подходить к нему было боязно.
Но, конечно, главным украшением покоев была громадная кровать: со столбиками из цельных кусков лунного камня, белоснежным балдахином, расшитым голубыми и золотыми звездами, целой горой подушек и одеял. Сама постель, словно трон, стояла на возвышении с тремя ступенями. У подножия растянулась обитая кремовым бархатом кушетка.
А около нее, на подушке, на коленях, уткнувшись лбом в пол, сидела девушка. Ее бритую голову от лба до затылка пересекали две желтых полосы.