Отношение искусства к общественной жизни и наоборот, предназначение искусства, место эстетической деятельности человека в обществе — все эти проблемы подробно рассматриваются писателем прежде всего в «Ряде статей о русской литературе».
Писатель говорит, что вопрос об отношении искусства к общественной жизни породил «два враждебных лагеря» в литературе: сторонники «чистого» и утилитарного искусства.
Два лагеря — в борьбе. Достоевский обнажает суть взглядов противоборствующих сторон и выражает свое несогласие с теми и другими.
Суть «чистого»: «искусство служит само себе целью и в самой сущности своей должно находить себе оправдание» [1895, 9, 49]. Искусство сводится к проблематике вечного или вообще лишается всякой проблематики. Событийное, социальное — вне поля его зрения. Полное забвение идейности.
Суть утилитарного: «искусство должно служить человеку прямой, непосредственной, практической и даже определенной обстоятельствами пользой» [1895, 9, 50]. Здесь, по Достоевскому, отрицается свобода творчества. Ради какой-либо общественно значимой цели искусство направляется в своем развитии. Произведения искусства сводятся к проблематике событийного и социального, сегодняшнего и временного. Вечное и эстетическое забыто. На первом месте идейность. Художественность в самом лучшем случае имеет значение второстепенное. Самоценность искусства отрицается. Искусство — средство, рычаг для достижения каких-то общественных целей.
Достоевский показывает, как одни теоретики критикуют других. «Чистые» упрекают утилитаристов в уничтожении искусства как такового через пренебрежение к художественности, через отрицание свободы художественного творчества. Они говорят, что никаких предписаний искусству давать нельзя. Утилитаристы обвиняют «чистых» в отрыве от жизни.
Достоевский считает, что вопрос спора не совсем верно поставлен. Есть непоследовательность в тезисах того и другого лагеря. «Чистые» исходят из принципа свободы творчества. Но, справедливо критикуя произведения утилитаристов за их низкий художественный уровень, они, на деле, отрицают право обличительной литературы на существование. И тем уже стесняют свободу творчества Запрещают «обличать», т. е. касаться проблем первого и второго круга.
Утилитаристы отрицают право на существование «чистого» искусства. Но непоследовательность их не в этом, а в ином. Они исходят из принципа полезности. Но отрицая необходимость художественности, себе же приносят вред. Ибо художественно необеспеченные идеи не доходят по назначению. Ориентация не на талантливых, а на полезных приводит к тому, что искусство просто исчезает, остаются одни идеи, чаще всего не воспринятые.
Достоевский критикует «чистых» за непонимание того, что художник должен жить интересами народа. И, как минимум, не выступать с произведениями типа «Шепот, робкое дыханье…» в дни народных трагедий. Он признает их тезис о свободе творчества, но в то же время зовет художника ответственно пользоваться этой свободой.
В утилитаризме Достоевский не принимает поставленную во главу угла пользу, принудительно служебную роль искусства, художественную необеспеченность. Писатель не ставит под сомнение право каждого провозглашать свои идеи. Но если человек не способен провозгласить их в художественной форме, обеспечить их эстетически, то пусть он действует не от имени искусства. Пишет, положим, не роман, а брошюру, не картину, а плакат. Достоевский выступает не против направления в искусстве, а против художественно необеспеченного направления.
Касаясь творчества конкретного писателя, Достоевский говорил: «Прежде всего уверяем вас, что, несмотря на любовь к художественности и к чистому искусству, мы сами алчем, жаждем хорошего направления и высоко его ценим. И потому поймите наше главное, мы на Марко Вовчка нападаем вовсе не потому, что он пишет с направлением; напротив, мы его слишком хвалим за это и готовы бы радоваться его деятельности. Но мы именно за то нападаем на автора народных рассказов, что он не умел хорошо сделать свое дело, сделал его дурно и тем повредил делу, а не принес ему пользы» [1895, 9, 72].
Здесь Достоевский критикует утилитаристов за непонимание роли художественного в проведении их идей. Ему непонятна их ориентация на людей, не способных сказать своего слова в искусстве. И далее писатель замечает: «В сущности, вы презираете поэзию и художественность; вам нужно прежде всего дело, вы люди деловые. То-то и есть, что художественность есть самый лучший, самый убедительный, самый бесспорный и наиболее понятный для массы способ представления в образах именно того самого дела, о котором вы хлопочете, самый деловой, если хотите вы, деловой человек. Следственно художественность в высочайшей степени полезна, и полезна именно с вашей точки зрения. Что же вы ее презираете и преследуете, когда ее именно нужно поставить на первый план, прежде всех требований?!» [1895, 9, 73–74]. Достоевский считает, что эстетически необеспеченное просто отобьет охоту к чтению у тех людей, на которых хотел повлиять автор.
Далее Достоевский критикует утилитаристов за то, что они? диктуют художнику, не считаясь с законами самого искусства. Заданность в искусстве со стороны, а не от самого художника, губит художественность. Из-под пера выходит нечто, воздействующее непосредственно на разум человека. Истинное же произведение искусства, созданное художником по вдохновению, воздействует на разум опосредованно, через чувство. Таким произведением, по Достоевскому, является репинская картина о бурлаках: «Ни один из них не кричит с картины зрителю: «Посмотри, как я несчастен и до какой степени ты задолжал народу!» И уж это одно можно поставить в величайшую заслугу художнику». [1895, 9, 260–261].
В заслугу художнику здесь ставится не уход от социальности, а социальная насыщенность, проведенная умело, через художественность. Достоевский считает, что картина Репина поразит чувства человека, и последний уйдет убежденным в несчастии бурлака и в своем долге перед ним. «Ведь эта бурлацкая «партия» будет сниться потом во сне, через пятнадцать лет вспомнится! А не были бы они так натуральны, невинны и просты — не производили бы такого впечатления и не составили бы такой картины» [1895, 9, 261].
Таким образом, Достоевский критикует утилитаристов за неумение извлечь пользу из художественного творчества. Сама по себе хорошая идея еще не делает произведение художественным. Достоевский против того, чтобы какой-нибудь Ракитин считал себя выше Пушкина, «потому что и в шутовской стишок сумел гражданскую скорбь всучить» [10, 10, 103].
Достоевский к тому же говорит, что предписывать искусству полезные пути нельзя и по той причине, что не всегда безошибочным может оказаться понимание пользы: «…нормальные, естественные пути полезного нам не совсем известны, по крайней мере не исчислены до последней точности. Как, в самом деле, определить, ясно и бесспорно, что именно надо делать, чтобы дойти до идеала всех наших желаний и до всего того, чего желает и к чему стремится все человечество? Можно угадывать, изобретать, предполагать, изучать, мечтать и рассчитывать, но невозможно рассчитать каждый будущий шаг всего человечества, вроде календаря» [1895, 9, 76]. А потому предсказанный путь пользы может оказаться путем вреда.
За все это Достоевский отрицает утилитаристов, считая, что они «в сущности отвергали литературу — целую область человеческого духа» [П, 2, 357].
Отрицает он и «чистых», не видящих иной жизни, кроме жизни самого искусства.
Критикуя два враждующих лагеря, Достоевский дает свое понимание проблемы, выражает свои эстетические принципы.
Самоценность эстетического начала в человечестве — для Достоевского аксиома. Эстетическое восприятие и преобразование мира — это есть часть самой жизни. Основное в искусстве — эстетическое. Все остальное потом. Искусство делается искусством не через правильные идеи и не через правильное отражение действительности, а через ее эстетическое отражение.
Итак, главное в художественном творчестве — эстетическое. Художественность — основа всего. Достоевский дал свое понимание художественности, сказав, что это есть «согласие, по возможности полное, художественной идеи с той формой, в которую она воплощена. Скажем еще яснее: художественность, например, хоть бы в романисте, есть способность до того ясно выразить в лицах и образах романа свою мысль, что читатель, прочтя роман, совершенно так же понимает мысль писателя, как сам писатель понимал ее, создавая свое произведение. Следственно, по-просту: художественность в писателе есть способность писать хорошо» [1895, 9, 57–58]. Не разрушает ли такое понимание художественности принцип многозначности художественного произведения? Думаю, что нет. Здесь просто поставлен предел многозначности. Положим, как бы многозначно ни толковать образ Смердякова, однако нельзя увидеть здесь честность, добро, гуманность. Автор не позволяет такого толкования.