При этом Достоевский рассматривает художника, затрагивающего «злобу дня», не просто как комментатора, идущего позади «дня». Просто комментатор — не художник. Хотя явления такого комментаторства довольно нередки: «…начинают отчетливо замечать явления действительности, обращать внимание на их характерность и обрабатывать данный тип в искусстве уже тогда, когда большею частью он проходит и исчезает, вырождается в другой, сообразно с ходом эпохи и ее развития, так что всегда почти старое подают нам на стол за новое. И сами верят тому, что это новое, а не преходящее. Впрочем, подобное замечание для нашего писателя-художника несколько тонко; пожалуй и не поймет. Но я все-таки выскажу, что только гениальный писатель, или уж очень сильный талант угадывает тип современно и подает его своевременно; а ординарность только следует по его пятам, более или менее рабски, и работая по заготовленным уже шаблонам» [1895, 9,279].
Достоевский прав. Не каждый может видеть дальше других, не каждый способен даже подумать, что можно видеть дальше других. Но, это говорит лишь о том, что не каждый выступающий от имени искусства на деле имеет к нему отношение. Художник — не должность. Художник — творец.
Художник всегда индивидуален. Это элементарно. Но не для всех, однако, понятно. Иногда художников хотят сделать всех на одно лицо. А иные сами стремятся выглядеть похожими на других. Третьи всегда были безличностью и никогда не понимали, что можно быть иными. Но очень часто пишущие подлаживаются под общее мнение. И утверждается мысль, что в искусстве только так и можно.
По этому поводу Достоевский пишет: «Какая бурда понятий и предвзятых ощущений? В угоду общественному давлению, молодой поэт давит в себе натуральную потребность излиться в собственных образах, боится, что осудят за «праздное любопытство», давит, стирает образы, которые сами просятся из души его, оставляет их без развития и внимания и вытягивает из себя, с болезненными судорогами, тему, удовлетворяющую общему мундирному, либеральному и социальному мнению. Какая, однако, ужасно простая и наивная ошибка, какая грубая ошибка!» [1895, 9, 259].
Художник не должен идти ни за кем. В том числе и за действительностью. Все явления, которые он затрагивает, необходимо окрасить в какой-то свой цвет. Индивидуальность, свой взгляд на действительность важнее для художника, чем накопление любых фактов действительности. Никакой самый богатый жизненный материал не воплотится в высокохудожественное произведение, если этот материал не будет освещен авторским светом.
Так, разбирая уголовное дело Корниловой, Достоевский замечает, что это хороший сюжет для романистов. И тут же спохватывается: «А, впрочем, что ж я забыл старое правило: не в предмете дело, а в глазе: есть глаз — и предмет найдется, нет у вас глаза, слепы вы — и ни в коем предмете ничего не отыщете. О, глаз дело важное: что на иной глаз поэма, то на другой — куча…» [1895, 10, 343].
Поэтому Достоевский и мог на любом материале создать художественное произведение, что у него был свой глаз, свой подход, своя способность видеть незамеченное другими. Достоевский не понимал, как это художнику может недоставать материалов для творчества. Основной материал художника — он сам.
Самовыражение художника Достоевский никогда не противопоставлял реализму. Напротив, истинный реализм, с его точки зрения, включает в себя отражение всей глубины человека, в том числе и самого художника. Писатель много говорил о недостатках распространенного понимания реализма. Вот заметки из двух записных тетрадей: «Весь реализм Писемского сводится на знание, куда какую просьбу нужно подать» [ЛН, 83, 284]. Или: «Он будет описывать каждый гвоздик каблука, через четверть часа, как солнце взойдет, он будет опять описывать этот гвоздик при другом освещении. Это не искусство» [ЛН, 83, 619].
Самый главный недостаток такого рода реализма — скольжение по поверхности. В действительности берется лишь вещное, исключается же из нее главное — человек. Иногда в центре творчества стоит человек, но в нем обращается внимание лишь на внешнее, а не глубинное. Это тоже не реализм.
Достоевский четко отделяет свой реализм от подобия реализма: «У меня свой особенный взгляд на действительность (в искусстве) и то, что большинство называет фантастическим и исключительным, то для меня иногда составляет самую сущность действительного. Обыденность явлений и казенный взгляд на них, по-моему, не есть еще реализм, а даже напротив» [П, 2,169]. Его реализм не боится неправдоподобного, фантастического, связанного с человеком. И неправдоподобное может выражать глубокую правду жизни. А глубокая правда жизни требует от художника углубления во все уголки действительности, во все без исключения. Псевдореализм берет из действительности не главное и отражает не правду, а правдоподобие. Он отражает «какой-то уголок жизни, с намеренным игнорированием самого главного, самого тревожного в этой же жизни» [1895, 11, 59]. Эта же, по существу, мысль будет высказана в последнем выпуске «Дневника писателя»: «Много чего не затронула еще наша художественная литература из современного и текущего, много совсем проглядела и страшно отстала. Все больше типами сороковых годов пробиваются, много что пятидесятых. Даже в исторический-то роман может потому ударилась, что смысл текущего потеряла» [1895, 11, 508].
Большой упрек литературе. Той литературе, при чтении которой создается впечатление, что автор поставил своей целью не сказать о главном ни слова.
Реализм самого Достоевского не есть слепое копирование действительности внешней, не фотография, являющаяся прямой копией, но не всегда выражающая суть. Интересны в этом отношении размышления автора в «Подростке» о преимуществах портрета перед фотографией. Фото схватывает момент из жизни человека. Поэтому на фото Наполеон может выглядеть глупым, а Бисмарк нежным. В портрете художник отражает не. просто мгновение, а «главное мгновение».
Реализм Достоевского это прежде всего глубокое проникновение в главную реальность — в человека. В его психологию. Выражение глубины самого художника, его самовыражение тоже есть реализм.
Достоевский не игнорирует изучение внешнего для человека мира. Но художник, ставший рабом внешнего, — не художник. В «Дневнике писателя» говорится о литераторах, записывающих народные словечки и дающих их в большом количестве своим героям. Все списано с действительности. А результат? Негативный. «Читатели хохочут и хвалят и уж кажется бы верно: дословно с натуры записано, но оказывается, что хуже лжи, именно потому, что купец или солдат в романе говорят эссенциями, т. е. как никогда ни один купец и ни один солдат не говорит в натуре» [1895, 9, 278].
Сам Достоевский не увлекается стилизацией языка под народный, но произведения его глубоко народны. Народны они не по чему-то внешнему, а по глубине проникновения в проблемы, народ волнующие. И саму-то народность, гражданственность Достоевский видел не в том, чтоб как-то откликнуться на торжественную дату, а в пристальном внимании к нуждам народа.
Писатель считает, что действительность неисчерпаема, она богаче искусства. Но она и беднее его. Ибо в искусстве действительность укрупнена. Факты, встречающиеся в действительности в их рассыпанности, в искусстве сфокусированы.
Но фокусировать способно лишь искусство, далекое от лакировки действительности. Близкое к ней, наоборот, рассеивает и то, что в жизни более или менее сфокусировано. А последнее бывает не так уж редко. «Ну вот и от литературы требуют плюсового последнего слова — счастья. Требуют изображения тех людей, которые счастливы и довольны воистину без бога и во имя науки и прекрасны, — и тех условий, при которых все это может быть, т. е. положительных изобр(ажений)» [ЛН, 83, 442], — писал Достоевский в одной из записных книжек.
Сам он такой подход к жизни не принимает. Отсюда, однако, не следует, что писатель отрицает необходимость нахождения чего-либо положительного. Наоборот, он считает, что в искусстве необходим «положительный идеал».
Но в его произведениях не так уж много положительных героев. И те, что там есть, не совсем безупречны. Почему так получилось? Видимо, потому, что он стремился к «положительному идеалу» не героя, а писателя. А идеал писателя может быть выражен совсем не однозначно. Его можно выразить через положительного героя, через героя отрицательного, через отражение всей сложности общественной жизни.