В записной тетради по поводу лучших людей есть очень яркие слова: «Не сильные лучше, а честные» [ЛН, 83, 552]. Очень правильное понимание лучших. Далее Достоевский говорит: «Лучшие люди познаются высшим нравственным развитием и высшим нравственным влиянием» [ЛН, 83, 555]. В сущности, эти тезисы проявились в специально посвященном лучшим людям разделе одного из выпусков «Дневника писателя». Здесь автор говорит: «В сущности, эти идеалы, эти «лучшие люди» ясны и видны с первого взгляда: «лучший человек», по представлению народному, — это тот, который не преклонился перед материальным соблазном, тот, который ищет неустанно работу на дело Божие, любит правду и, когда надо, встает служить ей, бросая дом и семью и жертвуя жизнью» [1895, 10, 370].
Идеалом, учителем может быть только благородный человек. Лишь такие люди способны оказать благотворное влияние на общество, на своих учеников. Истинные учителя — это люди с качествами Мышкина. Князя можно представить на любом месте в обществе, на любой должности. Никакая должность не испортит его личности, никакую должность не испортит он сам. Отпечаток своей личности он оставит на всем, к чему прикоснется. Это и есть, по Достоевскому, истинный учитель. Учитель — это человек высокой нравственной ответственности.
Учитель должен видеть дальше других, знать больше других. Это элементарно. Невежда в роли учителя — явление в действительности не редкое, но аномальное. Примером аномалии учителя, в узком смысле этого слова, являются у Достоевского наводнившие Россию французские гувернеры, педагоги, которые учили, «ровно ничего не зная ни из какой науки» [1895, 9, 15]. Эти слова применимы и к учителям в широком смысле этого слова. Процесс воспитания зависит от уровня знаний ученика и учителя. Необходима разница уровней. Но практика показывает и учителей с более низким уровнем, чем ученики.
Близким к идеалу учителя Достоевский считал Зосиму, заметив, что его изображение в романе «не только как идеал справедливо, но и как действительность справедливо» [П, 4, 91]. Относительно последнего Достоевский вряд ли был уверен. Ибо в действительности было больше смердяковых, чем зосим. А подменять действительность идеалом вряд ли следует. Действительность, стремящаяся к идеалу, а тем более с идеалом отождествленная, несет большую ответственность за судьбу идеала. Отождествленная с ним преждевременно, без всяких оснований, она унижает идеал, обесценивает его, снимает его с того пьедестала, который был виден издалека. Учитель, провозглашающий достижение идеала при фактической его недосягаемости в данное время, делает плохую услугу и идеалу и действительности.
Потеря идеалов для человека чувствительна. «Версилов раз говорил, что Отелло не для того убил Дездемону, а потом убил себя, что ревновал, а потому, что у, него отняли его идеал…» [10, 8, 284]. Это мысль ищущего идеал Подростка.
Ученикам нужен идеал. Учитель должен его иметь. Но не должен смешивать идеал с действительностью.
Проповедь лжи или правды — важный аспект сути учителя. Истинный учитель не будет проповедовать того, во что он сам не верит. Он провозглашает лишь те идеалы, в которые верует. Ему чужда ложь, какие бы блага земные она ни сулила.
Однако, по сути своей, убеждения учителя могут быть и ложными. Хотя сам он и не видит этой ложности. В этом трагедия учителя и его учеников.
Учитель может ошибаться, но не может лгать. Лжеучитель лжет вполне сознательно. Он не верит в провозглашаемые идеалы, но их провозглашение для него выгодно. Для успокоения своей совести иной из таких лжеучителей пытается заставить себя верить в проповедуемое, применяя открытый Пирсом метод упорства как метод закрепления верования.
Если лжеучитель не может внедрить в учеников проповедуемые им идеалы в силу их явно видимой ложности, то он прибегает к другому пирсовскому методу — методу авторитета. Идеал насаждается силой. Учитель пользуется тем обстоятельством, что ученик не может прямо и открыто опровергнуть его взгляды в силу табу, наложенного на это возможное опровержение. Возникает любопытная ситуация, когда лгут и учитель и ученик, и каждый из них знает, что другой лжет, и каждый знает, что другой знает о его лжи. Учитель тем самым развращает ученика и способствует искоренению его личности. Таким образом у Достоевского действовал Петр Верховенский, вместивший в себя все признаки лжеучителя.
Есть учителя, не уверенные в том, что они провозглашают. Но не уверенные и в обратном. Они проповедуют и одновременно задают себе вопрос: «Да уж не врешь ли ты, братец?» «А между тем горячатся за эти убеждения до ярости и иногда вовсе не потому, чтоб хотели обманывать людей» [1895, 9, 21]. Достоевский говорит, что таким образом они пробуют убедить себя. И продолжает: «Вот что значит полюбить идею снаружи, из одного к ней пристрастия, не доказав себе (и даже боясь доказывать), верна она или нет? А кто знает, ведь может и правда, что иные всю жизнь горячатся даже с пеною у рта, убеждая других, единственно, чтоб самим убедиться, да так и умирают неубежденные» [1895, 9, 21].
Эти, снаружи полюбившие идею, есть учителя-дураки. Они боятся разувериться в идее. А потому не хотят задумываться. Лишь изредка у них вопрос: а уж не врешь ли ты, братец? — этим и исчерпываются все сомнения.
Есть, однако, и не задающие вопроса. Ибо «братец» прекрасно знает, что врет. Но врать продолжает — выгодно.
Но есть и такие, кто искренне ищет истину и сопоставляет идеал с действительностью. Такими у Достоевского были Раскольников, Иван Карамазов.
Один из учителей у Достоевского — Николай Ставрогин. В романе Ставрогин не теоретизирует, учителем себя не считает. Он почти не действует. Но является центральной фигурой романа. Действовать ему и не надо. Он раздал свои идеи и действия разным людям. Определенно, из Ставрогина вышли два героя, и отчасти — третий. За кадром романа произошло растроение Ставрогина. Он отдал себя, свои духовные поиски Шатову, Кириллову, Верховенскому.
Какое-то время назад Ставрогин одновременно двум верящим в него людям проповедовал две противоположные теории. Шатову — религию, Кириллову — атеизм. На Петрушу он, видимо, повлиял не теорией, а практикой своей жизни, которую он вел по принципу «все позволено». Отчасти и через теорию — писал устав.
Три человека пошли тремя путями: Шатов — к поиску бога, Кириллов — к человекобогу через самосовершенствование, Верховенский — к человекобргу через насилие над другими. Шатов, Кириллов, Верховенский вместе взятые — это Ставрогин. Учитель, раздавший себя троим. Потому-то он и есть узел романа. Три подвижные стороны духовного мира Ставрогина застыли, окостенели в трех героях. То, что для Ставрогина было одним из вариантов пути, для каждого из них единственный вариант., Кириллов прошел свой путь до конца. Шатову не дали пройти до конца, хотя сам он был настроен на это. Петр Верховенский — в пути. И совсем не случайно Ставрогина призывают «поднять знамя». Каждый свое. Кроме Кириллова, ибо по его теории лишь он сам может нести свое знамя.
Не случайно Кириллов и Шатов говорят почти дословно о роли; Ставрогина в их жизни. «Вспомните, что вы значили в моей жизни, Ставрогин» [10, 189] — это слова Кириллова. А через две страницы — слова Шатова: «… вы так много значили в моей жизни» [10, 191]. И каждый удивляется, видя связь Ставрогина с другими. Шатов, например, удивлен, что Ставрогин имеет отношение к обществу Петра Верховенского, ибо он знает Ставрогина с иной стороны и боготворит его. «Я не могу вас вырвать из моего сердца» [10, 202], — говорит он Николаю Всеволодовичу. И Шатова можно понять. Ибо Ставрогин повернул его жизненный путь. Шатов поверил в проповедь учителя и сошел с пути человекобожества, пошатнулся в другую сторону.
Но теперь Ставрогин не отвечает Шатову взаимностью. «Мне жаль, что я не могу вас любить, Шатов, — холодно проговорил Николай Всеволодович» [10, 202]. Удивительного в этом нет. Ставрогин не ощущает такой тесной связи с Шатовым, потому что Шатов — лишь третья часть его, Ставрогина.
Фамилию Шатову автор дал не совсем удачно. Герой пошатнулся всего лишь один раз. Больше не мог. Он не из легковерных учеников. Это видно уже из его портрета: «Наружностью Шатов вполне соответствовал своим убеждениям: он был неуклюж, белокур, космат, низкого роста, с широкими плечами, толстыми губами, с очень густыми, нависшими белобрысыми бровями, с нахмуренным лбом, с неприветливым, упорно потупленным и как бы чего-то стыдящимся взглядом. На волосах его вечно оставался один такой вихор, который ни за что не хотел пригладиться и стоял торчком» [10, 27–28].