Иван возвращает. Он прямо ставит вопрос о цене и издержках строительства гармонии. И сомневается в могуществе илк гуманности бога, допускающего такое. На слова Алеши, что простить всех и за всех может Христос, Иван и рассказал изложенную выше легенду о Великом инквизиторе.
Сам Иван идет дальше инквизитора. Он не только не верит в личностность людей, но и отрицает христианский взгляд на мир даже в том случае, если он правилен. И фактически Иван отрицает не только мир, богом созданный, но и самого бога. И провозглашает свой принцип «все позволено».
Иван хотел бы ориентироваться на «быть». Но кругом — живущие ради «иметь». И нет просвета. Что может удержать человека в жизни при таких условиях? Только природа, человеческая алогичность: «Жить хочется, и я живу, хотя бы и вопреки логике. Пусть я не верю в порядок вещей, но дороги мне клейкие, распускающиеся весной листочки, дорого голубое небо, дорог иной человек, которого иной раз, поверишь ли, не знаешь за что и любишь, дорог иной подвиг человеческий, в который давно уже, может быть, перестал и верить, а все-таки по старой памяти чтишь его сердцем» [10, 9, 288–289]. Но этому есть предел. Иван считает, что «клейкие листочки» и алогичность могут удержать его в жизни лишь до тридцати. Не больше. И — «все позволено».
Иван приходит к большому противоречию. За «слезинку» ребенка он отрицал бога и делателей гармонии. Но пришел к принципу «все позволено». К принципу, влекущему за собой не «слезинку», а море слез и крови.
Таким образом, как инквизитор, так и Иван не верят в гармонию, исходя из низкой природы человека. Но оба эти учителя серьезны и искренни. Достоевский оставил за скобками бесчестных учителей этого толка, типа Петра Верховенского. Он хотел показать, к чему приведут людей даже честные учителя, упрощающие и унижающие человека.
Помимо Христа, который своим поступком опроверг взгляды инквизитора, инквизиторство опровергается учениками Христа Алешей и Зосимой.
Первым опроверг Алеша. Он непосредственно, из уст Ивана, слышал и учение инквизитора, и учение Ивана, включающее в себя инквизиторское. В споре с Христом победил как будто инквизитор. Победил, тем самым, Иван. Но лишь как будто. С их точки зрения. Но с точки зрения Алеши — иначе. Победил Христос. Выслушав легенду, Алеша говорит, что она есть не хула, а хвала Христу. Исход у Алеши иной — личностный подход к человеку. И Алеша рассматривает инквизиторство как прямую измену христианству. Более того, он не допускает мысли о бескорыстности инквизиторства, о честных инквизиторах, как бы взявших чужие грехи на себя. «Они просто римская армия для будущего всемирного земного царства, с императором — римским первосвященником во главе… вот их идеал, но безо всяких тайн и возвышенной грусти… Самое простое желание власти, земных грязных благ, порабощения… вроде будущего крепостного права, с тем, что они станут помещиками… вот и все у них. Они и в бога не веруют, может быть. Твой страдающий инквизитор одна фантазия…» [10, 9, 327].
Алеша верно ухватил суть инквизиторства как явления. Хотя не суть данного инквизитора. Он ошибся, увидя в нем нечто подобное Петруше Верховенскому. Но ошибся в конкретике. Инквизитор — не Петруша. Это учитель честный, но заблуждающийся, принимающий сущее в человеке за должное в нем. Но прав Алеша, видя в этом честном инквизиторе возможность эволюции к бесчестности. К инквизиторству, ни о чем кроме себя не думающему, никакими угрызениями совести не страдающему, да и совести совсем не имеющему.
Алеша показывает бесчестность инквизитора, который прагматистски использует имя Христа. Хотя является антихристом. «Никакого у них нет такого ума и никаких таких тайн и секретов… Одно только разве безбожие, вот и весь их секрет. Инквизитор твой не верует в бога, вот и весь его секрет!» [10,9,328].
К неверящим в бога Алеша относит и Ивана. Он говорит ему, что с таким пониманием миропорядка жить в мире нельзя. «С таким адом в груди и в голове разве это возможно? Нет, именно ты едешь, чтобы к ним примкнуть… а если нет, то убьешь себя сам, а не выдержишь!» [10, 9, 330]. Последнее высказано в ответ на слова Ивана, что сам он не поедет к иезуитам творить их инквизиторское дело.
После слов Ивана: «От формулы «все позволено» я не отрекусь…» [10, 9, 331], Алеша целует его. Иван резонно замечает, что это литературное воровство. Алеша повторил действия Христа. Да и вся-то сцена «беседы» Ивана и Алеши напоминала сцену «беседы» инквизитора и Христа. И тут и там говорили один «инквизиторы» — «христы» больше молчали. И лишь в конце дали ответ. Ответ в своем духе: прощаю тебя, мне тебя жаль. Но прощаю. И тем подаю тебе пример. Оглянись на себя. Сойди с ложной дороги. Иди по другой. По какой? Я тебе показал. Своим примером. Показал, что исходная твоя посылка ложна. Не таков человек. Он сложнее и лучше.
Они, инквизиторы, искали бога, предъявляли ему счет, отвергали его, забывали. Не поняли лишь одного: бог внутри их самих. Отрицая бога, они тем самым показывали не то, что его нет, а то, что в них его нет.
Учителем, продолжающим линию Христа, является старец Зосима. Он не слушал Ивана и его легенду. Он не спорит с Иваном прямо. Спорит своей жизнью и своей теорией, по которой живет. А жизнь его — это те же поцелуи заблудших, что были у Христа и Алеши.
Иван и инквизитор трезво смотрели на существующего человека. Не приукрашали его. Более того, увиденного человека они приняли за единственно возможного. Зосима тоже видит недостатки в человеке и в человечестве. И говорит о них с меньшим жаром, но с не меньшей правотой. Но замечает, что мыслящие инквизиторски, опираясь на науку, видят не всего человека. «Мир же духовный, высшая половина существа человеческого отвергнута вовсе, изгнана с некиим торжеством, даже с ненавистью. Провозгласил мир свободу, в последнее время особенно, и что же видим в этой свободе ихней: одно лишь рабство и самоубийство!» [10, 9, 392].
Личностность уходит из мира. Инквизиторство торжествует. И говорят о какой-то гармонии. Зосима не верит в гармонию на безличностной основе. «Уверяют, что мир чем далее, тем более единится, слагается в братское общение тем, что сокращает расстояния, передает по воздуху мысли. Увы, не верьте таковому единению людей. Понимая свободу, как приумножение и скорое утоление потребностей, искажают природу свою, ибо зарождают в себе много бессмысленных и глупых желаний, привычек и нелепейших выдумок. Живут лишь для зависти друг к другу, для плотоугодия и чванства» [10, 9, 392–393].
Люди жертвуют жизнью не за идеи, а за блага земные. Бедные глушат неутоленные потребности пьянством. «Но вскоре вместо вина упьются и кровью, к тому их ведут. Спрашиваю я вас: свободен ли такой человек?» [10, 9, 393]. Вместо свободы, наоборот, впали в рабство. «И достигли того, что вещей накопили больше, а радости стало меньше» [10, 9, 393].
Не идеализирует Зосима существующее. Он обнажает и преобладание в обществе ориентирующихся на «иметь». Но он видит и других. К ним он относит иноков, живущих в монастырях. Там тоже есть разные люди. Но лучшие из них «отсекли потребности лишние», служат идее, живут ради «быть». Они уединены лишь внешне, внутренне же они живут нуждами людей. Пока они «хранят идею». Но затем обновят ею мир. «Те же смиренные и кроткие постники и молчальники восстанут и пойдут на великое дело. От народа спасение Руси. Русский же монастырь искони был с народом» [10, 9, 394]. Это борцы, жизнью не избалованные и закаленные. Они будут преобразовывать мир через себя.
Поле деятельности для этих людей огромное. Ибо все в мире растлевается. «А пламень растления умножается даже видимо, ежечасно, сверху идет» [10, 9, 395]. Растление вверху, растление и внизу. «Народ загноился от пьянства и не может уже отстать от него. А сколько жестокости к семье, к жене, к детям даже; от пьянства все. Видал я на фабриках десятилетних даже детей: хилых, чахлых, согбенных и уже развратных. Душная палата, стучащая машина, весь божий день работы, развратные слова и вино, вино, а то ли надо душе такого малого еще дитяти? Ему надо солнце, детские игры и всюду светлый пример и хоть каплю любви к нему. Да не будет же сего, иноки, да не будет истязания детей, восстаньте и проповедуйте сие скорее, скорее» [10, 9, 394].