В отличие от героя, Достоевский имел определенное мнение — лучше трудом. Но не без доброты, которой он не увидел (как, впрочем, и широты) у западного человека.
Немцы копят, французы хотят отхватить сразу большой куш. Это — в «Игроке». Но особенно резко здесь характеризуются поляки. Суетятся, прислуживают, подлизываются, терпят любые унижения. И воруют по мелочам. Именуются они в романе не иначе как «полячишки», «полячки». Впрочем, и французов там называют не лучше: «французишки», «французики».
Итак, коренное отличие русских в «Игроке» — это широкость, алогичность, глубина чувств, естественность поведения, отсутствие заботы о форме, расточительство, отрицание уюта как самоцели, бескорыстие и безмерность.
Европейцы узки, логичны, без чувств, неестественны в поведении, накопители, любители уюта, корыстны, ограничены, в рамках меры.
Европейцев можно понять умом. Русских — нет.
Все названное — общие черты собирательного русского человека, проявляющиеся в сравнении с человеком европейским. Но русские не все одинаковы в «Игроке», а тем более в России. Поэтому в своих романах Достоевский исследует разных русских.
В «Преступлении и наказании» перед нами галерея русских: убийца Раскольников, проститутка Соня, пьяница Мармеладов, разумный Разумихин, тонкий психолог Порфирий Петрович, убитая жизнью Катерина Ивановна, убитые топором Алена Ивановна и Лизавета Ивановна, загадочный Свидригайлов и весьма прозрачный Лужин. Все они русские. Примечательны два последних.
Лужин. Основное для него — капитал и «дело». На это направлены ум и чувства героя. Ум весьма изворотливый, чувства извращенные. Для достижения своих целей Лужин способен на клевету, демагогию, донос. Все у него по расчету, в том числе и его брак. Как говорит автор, «более всего на свете любил и ценил он, добытые трудом и всякими средствами, свои деньги: они равняли его со всем, что было выше его» [6, 234]. Деньги добыты разными путями. Начальный капитал — путем немецким. Лужин узок и однолинеен. Это российский европеец.
Свидригайлов. Совершенно иной человек. Загадочен, а не однолинеен. Широк, а не узок. Амплитуда колебаний его свойств широка беспредельно. От доброты до чудовищных преступлений. Противоречивость этого человека отражена в его портрете: белокурые волосы, светлая борода, алые губы, голубые глаза; но он — с неподвижным и тяжелым взглядом. И как сумма всего: лицо белое, румяное, моложавое, красивое, но неприятное. Лицо как маска. Что за маской? Возможно, насилие, убийство. Не исключено, что и не одно. Об этом говорится в подготовительных материалах к роману [см.: 7, 162, 164]. И в тексте романа есть доводы в пользу этого. Не случайны тяга героя к Раскольникову, подчеркивание общности с ним: «Между нами есть какая-то точка общая, а?» [6, 219]. А мы знаем, что Раскольников — убийца. Свидригайлов, приехав в Петербург, останавливается в доме, в котором когда-то покончила жизнь самоубийством девочка, в насилии над которой подозревают героя. Не есть ли это та же тяга к месту преступления, которая привела Раскольникова после преступления на квартиру убитой им старухи? Свидригайлова посещают привидения жены и лакея, в убийстве которых он подозревается. Он видит во сне пятилетнюю девочку, которая на его глазах превращается в сладострастную женщину. Не каждому такое приснится. Ведь снится что-то навязчивое.
Известно, что в произведениях Достоевского сны всегда несут большую нагрузку. В романе, где одним из героев является Свидригайлов, о снах автор говорит прямо: «В болезненном состоянии сны отличаются часто необыкновенною выпуклостию, яркостью и чрезвычайным сходством с действительностью. Слагается иногда картина чудовищная, но обстановка и весь процесс всего представления бывают при этом до того вероятны и с такими тонкими, неожиданными, но художественно соответствующими всей полноту картины подробностями, что их и не выдумать наяву этому же самому сновидцу, будь он такой же художник, как Пушкин или Тургенев. Такие сны, болезненные сны, всегда долго помнятся и производят сильное впечатление на расстроенный и уже возбужденный организм человека» [6, 45–46].
В свете этого высказывания совесть Свидригайлова не совсем чиста. Первый загадочный человек Достоевского, возможно, преступник. На девяносто девять процентов он разгадан. Но не на сто. Один процент в его пользу. И судить героя в этом случае, хотя бы судом нравственным, трудно. Можно ошибиться. Ведь есть что-то говорящее и в пользу Свидригайлова.
Жизнь его в своем доме была нелегкой. Как он сам говорит, неизвестно еще, кто тут жертва, его жена или он сам. Свидригайлов бескорыстен, не лишен чести, он может помочь человеку (хотя, конечно, на это был способен и убийца Раскольников). Деньги для героя никогда не были самоцелью. Ради чувственности он готов бросить их сколько угодно. Чувственен он до сладострастия. Но у него есть и воля. Этот сладострастник способен отпустить желаемую женщину, когда она уже у него в руках. Он способен глубоко любить. И жизнь имела для него смысл лишь до тех пор, пока была надежда на ответную любовь. Исчезла надежда — жизнь потеряла смысл. Он не сторонится направленного на него пистолета: «Вы мне чрезвычайно облегчите дело сами…» [6, 381]. Не облегчили. И он уходит из жизни сам. Самоубийство свидетельствует в его пользу. Лужины в таких ситуациях добровольно из жизни не уходят. Уходя, он не пишет о своих преступлениях, чего при наличии преступлений от него можно было бы ожидать, зная его характер.
Плох Свидригайлов или хорош — загадка. Но, в отличие от Лужина, он живой человек. Лужин же представляет из себя какую-то счетно-решающую машину. Причем не бескорыстную. Недаром в романе манерному языку Лужина противостоит глубокий весомый, естественный язык Свидригайлова. Это язык крупного незаурядного человека, совершенно не задумывающегося над тем чтобы казаться лучше, чем он есть. Свидригайлов — естественный русский человек, в отличие от европеизированного русского Лужина. Сам он говорит: «Русские люди вообще широкие люди, Авдотья Романовна, как их земля, и чрезвычайно склонны к фантастическому и беспорядочному…» [6, 378]. Мысль та же, что и у Алексея Ивановича в «Игроке».
Разные русские представлены в «Идиоте». Обращают на себя внимание прежде всего двое: Рогожин и Мышкин. На первых же страницах романа даны их портреты.
Портрет Рогожина: «… небольшого роста, лет двадцати семи курчавый и почти черноволосый, с серыми, маленькими, но огненными глазами. Нос его был широк и сплюснут, лицо скуластое; тонкие губы беспрерывно складывались в какую-то наглую насмешливую и даже злую улыбку; но лоб его был высок и хорошо сформирован и скрашивал неблагородно развитую нижнюю часть лица. Особенно приметна была в этом лице его мертвая бледность, придававшая всей физиономии молодого человека изможденный вид, несмотря на довольно крепкое сложение, и вместе с тем что-то страстное, до сострадания, не гармонировавшее с нахальною и грубою улыбкой и с резким, самодовольным его взглядом. Он был тепло одет, в широкий, мерлушечий черный крытый тулуп…» [8, 5–6].
Портрет Мышкина: «…лет двадцати шести или двадцати семи, роста немного повыше среднего, густоволос, со впалыми щеками и с легонькою, востренькою, почти совершенно белою бородкой. Глаза его были большие, голубые и пристальные; во взгляде их было что-то тихое, но тяжелое, что-то полное того страшного выражения, по которому некоторые угадывают с первого взгляда в субъекте падучую болезнь. Лицо молодого человека было, впрочем, приятное, тонкое и сухое, но бесцветное, а теперь даже досиня иззябшее. В руках его болтался тощий узелок из старого полинялого фуляра, заключавший, кажется, все его дорожное достояние. На ногах его были толстоподошвенные башмаки с штиблетами, — все не по-русски» [8, 6].
В портретах есть что-то внешнее, временное, к сути человека не относящееся. Это — «досиня иззябшее» лицо Мышкина (не по сезону одежда) и «мертвая бледность» Рогожина (от болезни). Все, что должно характеризовать суть человека, у героев разное. Рост небольшой и повыше среднего; черноволосость и белокурость; серые, маленькие, но огненные глаза (недоброта) и большие голубые глаза (доброта); резкий и самодовольный взгляд и взгляд тихий; неблагородно развитая нижняя часть лица и лицо приятное, тонкое, сухое. Портреты говорят о двух противоположных характерах: мягком и жестком. Но не так уж прямолинейно подчеркнута эта полярность. У Рогожина — высокий лоб и страстность (не обычная) до сострадания. У Мышкина — тяжелость взгляда. Упрощенности нет. У противоположностей есть какие-то пересечения. В Мышкине есть что-то рогожинское, в Рогожине — мышкинское. Это как бы две ветви одного дерева. Две ветви русского человека. Широкого человека.