Мытарства героев Достоевского — не по заслугам. Люди они добрые, незлобивые, чистые, легковерные. И как таковые, становятся жертвами. Показательна начальная сцена в «Слабом сердце». Один герой подзывает другого, и когда тот, не подозревая подвоха, подходит, то хватает его и затевает борьбу, которая в данной ситуации совсем не нужна второму. Первый замечает при этом: «Зачем ты такой легковерный, что в руки даешься?» [12, 17]. Первый не хищник, зла второму он не хочет. Но он хорошо отразил нравы общества, где легковерие опасно для имеющего его. А это уже социальное.
Невзгоды Горшкова и его семьи в «Бедных людях» в основном от того, что он «чиновник без места» — несколько лет не имеет работы. Именно социальными причинами можно объяснить предполагаемое облегчение родителей при смерти их ребенка — самого дорогого, что у родителей есть. «Мать не плачет, но такая грустная, бедная. Им, может быть, и легче, что вот уж один с плеч долой; а у них еще двое осталось, трудной да девочка маленькая, так лет шести будет с небольшим. Что за приятность, в самом деле, видеть, что вот-де страдает ребенок, да еще детище родное, а ему и помочь даже нечем!» [1, 50]. Общество, где любящие детей родители испытывают облегчение при их смерти, явно ненормальное общество.
Бесперспективность жизни толкает к алкоголю Макара Девушкина. Причина очевидно социальная.
Даже некоторые психологические черты человека Достоевский обосновывает его социальным положением. Вот он устами Макара высказывает выношенную и повторенную в эпистолярном наследии мысль: «Бедные люди капризны, — это уже так от природы устроено. Я это и прежде чувствовал, а теперь еще больше почувствовал. Он, бедный-то человек, он взыскателен; он и на свет-то божий иначе смотрит, и на каждого прохожего косо глядит, да вокруг себя смущенным взором поводит, да прислушивается к каждому слову, — дескать, не про него ли там что говорят?» [1,68].
Хотя тут герой и ссылается на природу, но это социальная природа, ибо таким является не человек вообще, а бедный человек. Такая психология, в частности, у Голядкина, сердце которого имело «привычку биться на всех чужих лестницах» [1, 113]. Одним штрихом, между прочим, определено и место человека в обществе.
Несчастная судьба женщины тоже имеет во многом социальное объяснение. Так, героиню «Бедных людей» выдают замуж за нелюбимого человека, пользуясь ее необеспеченностью. В «Елке и свадьбе» пожилой герой подбирает невесту — ребенка с большим состоянием. В перспективе — два «случайных семейства». Одно от бедности, другое от богатства. Но оба от денег как фактора явно социального.
Роль денег в обществе, как следует из произведений Достоевского, огромна. Первая суета вокруг денег — в «Господине Прохарчине», после смерти героя. Первая, но не последняя. Отдельные герои будут считать, что деньги, обеспеченность дают все, в том числе и счастье. Автор убежден в обратном. Он позволил Неточке пройти через бедные и богатые семьи — счастья не было нигде.
Два полюса жизни обозначены уже в первом произведении Достоевского: Фонтанка как символ серого и сирого и Гороховая как символ богатства и блеска. Полюсы взаимодействуют и порождают многие социальные проблемы.
Казалось бы, что можно найти социального в насмешках окружающих над Ползунковым? Мало ли кто над кем смеется. Но социальное тут есть. Оно не только в том, что материально необеспеченный постоянно просит взаймы и играет роль шута. Социальное здесь — в извращении в обществе понятий, ценностей. Смеются над словами героя, что он не брал взяток. И не потому смеются, что герой элементарное ставит себе в заслугу. Смеются потому, что, с их точки зрения, Ползунков не дорос до взятки. Социальная иерархия.
В досибирский период жизни Достоевский мало касался проблем государства, его институтов. В частности, суда. Возможно, потому, что не имел непосредственных столкновений с этим институтом. Несправедливость этого института показана лишь через долгую волокиту по делу Горшкова. Но в конечном счете суд героя оправдал.
Почти во всех произведениях существует служебная зависимость героев. Исполнители зависимы от других. Служба не приносит им радости. Небольшой, но важный штрих. Макар одному и тому же адресату в один и тот же день пишет два письма. До работы — тон розовый. После — тон мрачный. Конечно, возможны разные причины этого явления, автор их не называет. А потому и службу сбрасывать со счета не следует.
В «Двойнике» дана строгая иерархия людей служащих: титулярный советник (Голядкин), статский советник (Берендеев), коллежский советник (Андрей Филиппович). Место каждого строго определено, независимо от их внутреннего мира. Очень ярка обнажено это в одной сцене. Его превосходительство, Андрей Филиппович, ждет карету, остановившись на лестнице, внизу. Остановились и идущие вслед за ним — кто где шел. Замерла лестница, застыла, окостенела. Сам разговаривает и улыбается. «Немного поодаль от двух советников и Андрея Филипповича стоял Антон Антонович Сеточкин и кое-кто из других чиновников, которые весьма улыбались, видя, что его превосходительство изволит шутить и смеяться. Столпившиеся наверху лестницы чиновники тоже улыбались и ждали, покамест его превосходительство опять засмеются» [1, 199].
Впечатляющая картина. Все — как сам. Не улыбался лишь «толстопузый швейцар» Федосеич. Один. Вне иерархии. Знает себе истинную цену. Так думаешь, читая повесть. Но мысль эта кратковременна. Быстро все разъясняется. Не было исключений. Швейцар не улыбался по другой причине — он был весь внимание. Он стоял, «вытянувшись в струнку (это «толстопузый»-то! — Ю. К.) и с нетерпением ожидавший порции своего обыденного удовольствия, состоящего в том, чтоб разом, одним взмахов руки, широко откинуть одну половинку дверей и потом, согнувшись в дугу, почтительно пропустить мимо себя его превосходительство» [1, 199].
Нет исключений из иерархии. Но есть люди, получающие от раболепия удовольствие. Четкая номенклатура. Каждому свое. Один раскрывает дверь, другой важно в нее входит. Раскрывающие тоже входят в двери, но без важности. Даже сама дверь и та знает номенклатуру: «Дверь из другой комнаты вдруг скрипнула тихо и робко, как бы рекомендуя тем, что входящее лица весьма незначительно» [1, 146].
Одной сценой мастер дал глубокую картину раболепия перед власть имущими. Алгебру этого раболепия. Сколько раз до «Двойника» и после него повторялась подобная сцена! Губы подчиненных ловили еле намечающуюся улыбку руководителя и улыбались автоматически, строго в такт. Глаза смотрели с преданностью, явно превышающей хрестоматийную преданность «братьев наших меньших». Руки в нужный момент устраивали овации. Алгебра взаимоотношений власти и подчиненных. Целуют ноги.
В другом произведении Достоевский вернулся к социальной иерархии. Он показал ее проекцию на детей. На елке раздают детям подарки. «Потом я не мог не подивиться мудрости хозяев при раздаче детских подарков. Девочка, уже имевшая триста тысяч рублей приданого, получила богатейшую куклу. Потом следовали подарки понижаясь, смотря по положению рангов родителей всех этих счастливых детей. Наконец, последний ребенок, мальчик лет десяти, худенький, маленький, весноватенький, рыженький, получил только одну книжку повестей, толковавших о величии природы, о слезах умиления и прочее, без картинок и даже без виньетки. Он был сын гувернантки хозяйских детей, одной бедной вдовы, мальчик крайне забитый и запуганный» [2, 96–97].
Иерархическая психология проникла и в детей. Мальчик, получивший книжку, хочет поиграть игрушками. Но прямо попросить не смеет. Да и не дадут.
Люди занимают определенное место в служебной иерархии. Но по-разному к этому относятся. Голядкин, например, четко делит свою жизнь на служебную и частную. В первой он безропотно подчиняется, вторую считает только ему принадлежащей. И чувствует при этом, что всю его жизнь пытаются сделать служебной, официальной. Он чувствует отчуждение его личности. Чувствует социальную проблему, которая позднее очень тревожно станет над миром. Голядкин протестует против посягательства на него социальности.