В последнем выпуске «Дневника писателя» (1881 год) Достоевский обнажает главный порок государственности — бюрократизм. Как результат этого писатель видит отсутствие веры в справедливость и хозяйственный разлад в России. Народ опутан бюрократией. «Вон высчитали, что у народа, теперь, в этот миг, чуть ли не два десятка начальственных чинов, специально к нему определенных, над ним стоящих, его оберегающих и опекающих. И без того уже бедному человеку все и всякий начальство, а тут еще двадцать штук специальных! Свобода-то движения ровно как у мухи, попавшей в тарелку с патокой» [1895, 11, 520].
Бюрократию такое положение вполне устраивает. Она меньше всего думает о пользе общества и больше всего о самосохранении. Достоевский дает высказаться воображаемому бюрократу. И тот заявляет, что бюрократия — основа всего и потому неприкосновенна. Положим, работу сорока чиновников могут выполнить четыре. Но даже двух нельзя сократить — покушение на систему. «Пусть, пусть дело делается по-мертвому, зато по системе, по принципу, по великому принципу…» [1895, 11, 534].
Обожествление принципов, не отвечающих духу времени, идущих вразрез с интересами народа, боязнь всего нового отражают суть бюрократии. И недостаток государственности.
К сожалению, выпуск «Дневника писателя», в котором была напечатана эта программная статья, был последним. И дальнейшего раскрытия проблемы не было. А потому остается лишь сконцентрировать внимание на тех штрихах государственности, которые рассыпаны по предыдущему творчеству писателя.
Достоевский показывает вмешательство государства в частную жизнь граждан. Он не одобряет того, что государство опирается на силу. Делает упрек государству в недостаточной информации граждан. Такой упрек был сделан как европейским, так и российскому государствам. Пример упрека государству российскому: «Никто не может, конечно, ни требовать, ни желать, чтоб сообщались стратегические планы, цифры войска раньше дела, военные секреты и проч., но, по крайней мере, то, что узнают венские газеты раньше наших, можно бы знать и нам раньше их» [1895, Н. 217].
Достоевский против надзора государства над мыслью — против цензуры. В одной из записных тетрадей есть следующее замечание: «О цензуре. Мы неограниченная монархия и, может быть, всех свободнее. Таких народов (т. е. сходных), как мы, только три. При таком могуществе императора мы не можем не быть свободны» [ЛН, 83, 401]. Можно, конечно, трактовать это как заготовку к восхвалению монарха. Но я вижу здесь использование стереотипного суждения относительно самооценки власти в интересах свободы мысли. Коль мы так свободны, то не нужна и цензура. Уберите ее и тем докажите правильность стереотипа о свободе.
Достоевский обнажает тупость и самоуверенность власти; В частности, на примере французской власти: «…накануне почти верного своего падения, они убеждены в полной победе» [1895, 11, 280]. Далее писатель замечает, что республиканские власти во Франции лишь начали править, «как тотчас же вообразили себе, что страна в них влюбилась бесповоротно и что по крайней мере. Вот что было комично. Решительно у всякого французского республиканца есть роковое и губящее его убеждение, что достаточно только одного слова «республика», как тотчас же она станет навеки счастливою. Все неудачи республики они всегда приписывают лишь внешним мешающим обстоятельствам, существованию узурпаторов, злых людей, и ни разу не подумали о невероятной слабости тех корней, которыми скрепляется республика с почвой Франции и которые в целые сто лет. не могли окрепнуть и проникнуть в нее глубже» [1895, 11, 281].
Можно, конечно, трактовать это как выступление против республиканской формы правления. Но я вижу иное. Здесь автор выступает против власти, не ожидающей восхищений со стороны народа, а просто объявляющей о восхищении. Против использования тирании терминов, против несамокритичности. Может быть, Достоевский не прав по отношению к республиканской Франции. Но это ошибка первого круга. По кругу второму ошибки здесь нет. Такие черты могут быть присущи власти, и черты эти — негативные.
При размышлениях о бюрократизме Достоевский повторяет ранее высказанную мысль о единстве царя и народа. Мысль эта родилась, поддерживалась и насаждалась в недрах официозной печати. Об этом единстве говорили в России много. Это был краеугольный камень официальной идеологии. И Достоевский — в хоре официозов? Не думаю. Мне кажется, он понимал, что частое упоминание о единстве говорит о его отсутствии. То, что есть в действительности, — видно, и кричать о нем не надо. Ход мысли у Достоевского тот же, что и в случае с цензурой. Если едины, то доверяйте народу. А в статье о бюрократизме речь как раз и шла о недоверии.
При всей своей проницательности Достоевский не заметил, однако, одного вида деятельности государства: делание «воли народа». Более того, он выступил против Л. Толстого, заметившего в период балканских событий это делание.
Но Достоевский зорко увидел одну из опор государства в борьбе с теми, кто не разделяет сделанного «общественного мнения». Это донос.
В «Мертвом доме» доносчика не презирают. Почему? Видимо, потому, что донос стал нормой, и к нему привыкли. Сбита система ценностей. А это проблема социальная. Далее, если есть доносчики, значит, есть и их работодатели. Как говорил Иван Карамазов, «у нас ведь тоже есть такое одно отделение, где принимают известные «сведения».[10, 10, 171].
В «Записках из Мертвого дома» отмечена и такая деталь. Некий А-в осужден за донос. Государством. Но его же представители используют в остроге А-ва в качестве доносчика. И получается, что государство не следует им самим установленным законам.
Отношение к доносу у Достоевского, как у всякого нормального человека, резко отрицательное. Так, в ответ на требование называть критикуемых нигилистов по имени, Достоевский писал издателю «Гражданина»: «Как же он требует указаний (т. е. доносов Правительству) на А. и на Б., когда они, кроме осрамления, могли бы лишиться вследствие доноса вашего мест своих, и даже попасть под дальнейшее гонение» [П, 3, 93].
Как уже отмечалось, в произведениях Достоевского нередко изображаются сошедшие с ума. Но есть там и иной аспект сумасшествия. Стремление объявить сумасшедшими людей здоровых. Тех, кто думает не так, как они, свой ум признавшие за норму. Все иное есть от нормы отклонение.
Вот генерал Епанчин видит, что героиня бросает в огонь ста тысяч, и мгновенно реагирует: «Не… не… связать ли нам ее? — шепнул генерал Птицину, — или не послать ли… С ума ведь сошла, ведь сошла? Сошла?» [8, 145]. Конечно, в мире чистогана такой поступок — сумасшествие.
Князь Мышкин выступил перед «светом» с проповедью жизненных принципов, этому «свету» чуждых. Князя хотят вывести «под предлогом его болезни», а потом и объявить сумасшедшим. То, что посягает на привычный уклад жизни, — сумасшествие.
Ставрогин совершает аморальные поступки — хотят объявить сумасшедшим и спрашивают, не замечалось ли у него «уклонения идей или особенного оборота мыслей» [10, 82].
Свидетельства героя «Бобка»: «А насчет помешательства, так у нас прошлого года многих в сумасшедшие записали.
— То-то свести с ума у нас сведут, а умней-то еще никого не сделали» [1895, 9, 215]. Здесь безымянные, но много. Одних, видимо, сделали сумасшедшими, других просто объявили.
Помогающего другим, а тем самым разматывающего состояние, одного из героев «Подростка» предлагали объявить сумасшедшим. Умный копит. А этот раздает. Значит, сумасшедший.
Приехавший из Москвы знаменитый доктор считает, что не хитрящий в трагический момент Митя Карамазов ненормален, ибо «все действия его наоборот здравому смыслу и логике» [10, 10, 208]. Умный будет хитрить, выкручиваться. Простодушен — значит сумасшедший.
И все-то «умные» хотят взять в опеку «сумасшедших». Охранить свои интересы от них. Приняв эти интересы за норму.
Я перечислил не все попытки объявить нормальных людей сумасшедшими. Пытались взять под опеку и проигрывавшуюся на рулетке «бабуленьку» («Игрок») и Версилова.