Помимо государства над писателем стоит издатель. И человек творческий находится в полной зависимости от человека состоятельного. Мысли о преуспевающем издателе и нищем писателе проходят через статьи и художественные произведения.
Легко живет лишь писатель в «мундире». Другим жить очень трудно. Судьба неофициозного писателя предсказана в «Униженных и оскорбленных». Предсказана героями, подтверждена жизнью Ивана Петровича.
Вот некоторые из проницательных замечаний Ихменева. «Нет, брат Ваня: муза, видно, испокон веку сидела на чердаке голодная, да и будет сидеть. Так-то!» [3, 193]. В период написания «Униженных и оскорбленных» перед Достоевским в благородном свете стоял образ Белинского. Поэтому здесь есть и замечания о его судьбе, смерти, нищете семьи. «Легко сказать, ничего не оставил? Гм… славу заслужил. Положим, может быть, и бессмертную славу, но ведь слава не накормит» [3, 212]. Это не есть сетование на то, что литературным трудом не скопил капитала, лишь на то, что этим трудом элементарно не обеспечил себя и свою семью. Ихменев понимает, почему так получилось у «критика Б.», — потому что был честен, без «мундира»: «ты ведь говорил, Ваня, что он был человек хороший, великодушный, симпатичный, с чувством, с сердцем. Ну так вот они все таковы, люди-то с сердцем, симпатичные-то твои! Только и умеют, что сирот размножать! Гм… да и умирать-то, я думаю, ему было весело!» [3, 212]. Сваливает вину на самого критика Ихменев чисто внешне. Он сам всецело за таких людей. И понимает, что жизнь была к критику несправедлива. И такое отношение к проблеме не только у героя, но и у самого писателя. «Ты только испишешься, Ваня, — говорит она мне, — изнасилуешь себя и испишешься; а кроме того, и здоровье погубишь. Вон С, тот в два года по одной повести пишет, a N в десять лет всего только один роман написал. Зато как у них отчеканено, отделано! Ни одной небрежности не найдешь.
— Да, они обеспечены и пишут не на срок; а я — почтовая кляча!» [3, 426]. Двум ведущим этот разговор героям Достоевский отдал свои мысли, выраженные в письмах, где он противопоставлял свое положение положению Л. Толстого, Тургенева, Гончарова.
Зависимость писателя от обеспеченности, от благосклонности всегда подчеркивалась Достоевским как явление ненормальное. Оно способно покалечить душу писателя и загнать последнего в «мундир».
Тогда-то и появляются литераторы, работающие в ущерб литературе. Понижается уровень печатного слова. Происходит упадок мысли. В 1873 году Достоевский писал: «Но и критика понизилась уже очень давно, да и художники наши большею частию смахивают на вывескных маляров, а не на живописцев. Не все, конечно. Есть некоторые и с талантом, но большая часть самозванцы» [1895, 9, 278]. Самозванцы в искусстве всегда тревожили Достоевского.
В «Униженных и оскорбленных» князь Валковский, циничный и развратный тип, говорил писателю Ивану Петровичу: «…вы коснеете в демократической гордости и чахнете на ваших чердаках, хотя и не все так поступают из ваших. Есть такие искателю приключений, что даже меня тошнит…» [3, 355]. Достоевский, конечно, знал, что делал, когда давал эти слова герою. Он и сам видал литературных деятелей, которые превратили литературу в средство для достижения чинов и разного рода материальных благ. Ибо в российской шкале ценностей писатели стояли не так уж высоко. Вот и Ихменев сомневается иногда в серьезности занятий Ивана Петровича литературой: «Когда же поэты выходили в люди, в чины? Народ-то все такой щелкопер, ненадежный!» [3, 187]. Писатель, как видите, это еще не «люди», а чин — «люди».
Чин же, а следовательно, и материальное благосостояние из писателей получают чаше всего бездарные. Обратное редко. Интересна в этом отношении запись в одной из тетрадей: «Есть теперь русские писатели, которые, несмотря на несомненное дарование их, построили литературой дома» [ЛН, 83, 293].
Достоевский говорит и о писателях-либералах, которые либеральны лишь в том случае, когда им ничего не угрожает. Будет иная обстановка, и либеральничание будет забыто. В последние годы жизни писатель относительно их отмечал: «Нет, вы полиберальничайте, когда это невыгодно, вот бы я на вас посмотрел» [ЛН, 83, 670].
Есть писатели, относящие себя к прогрессу. Но бездарные. Своим присутствием они опошляют те идеи, которым служат. В одной из статей Достоевский обнажает их суть, и оказывается, что думают-то они больше всего опять-таки о чинах. «Бездарность есть тот же застой прогресса. Где есть поступление вперед, там в голове движения не должно быть бездарности. А где есть торговля прогрессом из-за хлеба и литературных чинов, там уж полная мерзость запустения. Это уже наступает, так сказать, бюрократия прогрессизма» [1930, 13, 321].
Есть литературные деятели, обеспокоенные только самосохранением. Их девиз: «пропадай другие, лишь бы нам было хорошо». Это булгаринский тип сочинителя. И когда «Время» Достоевских было обвинено в булгаринстве, Федор Михайлович писал, вполне справедливо: «Против нас вы не найдете ничего, что бы оправдывало в нас подобный девиз. Наше имя слава богу честно» [1930, 13, 321].
Совокупность разного рода служащих в ущерб литературе сочинителей представляет из себя в литературе «какую-то бесконечную, пьяную, бестолковую масленицу».
Достоевский говорил и о связи писателя с читателем. Он намечал статью «Наша теперешняя литература и наша теперешняя публика» [ЛН, 83, 126]. Не написал. Но оставил ряд замечаний по проблеме. Показал, что у каждого писателя есть свой читатель. Причем одни писатели способствуют росту читателя, другие — его оглуплению.
Рассматривая постановку Достоевским проблемы печати, проблемы места писателя в обществе, надо заметить, что, видимо, не все конкретные оценки писателя справедливы в равной мере. Может быть, он был в чем-то не прав по отношению к каким-то писателям и литературным изданиям. Может быть, он переоценивал свободу обличения в России, когда, обращаясь к западу по поводу Гоголя, говорил: «О, это был такой колоссальный демон, которого у вас никогда не бывало в Европе и которому вы бы, может быть, и не позволили быть у себя» [1895, 9, 29]. Все это возможно. Но это ошибки первого круга.
Суть же явлений литературных, алгебру литературной жизни, Достоевский отразил верно и оценил правильно.
Он предъявлял к писателю большие требования: тебе, одному из немногих, дан дар, употреби его на благо людей и будь ответствен за каждое написанное тобою слово.
Начинал он как всегда с себя. И с полным правом мог за несколько лет до конца жизни записать: «Направление! Мое направление то, за которое не дают чинов» [ЛН, 83, 377].
Таковы основные проблемы творчества Достоевского, рассмотренного по второму кругу.
Какие отсюда следуют выводы?
Центральная проблема Достоевского по второму кругу есть проблема общества, путей его развития, его институтов, его взаимоотношений с человеком, который был главной проблемой творчества по первому кругу.
Отмечаются наличие в обществе социальных контрастов, поляризация различных слоев общества. При этой поляризации люди с более высокими человеческими качествами поставлены в положение худшее. В обществе гибнут его лучшие молодые силы, а зто является символом саморазрушения общества, лишающего себя будущего.
Неустроенность людей объясняется во многом причинами социального порядка. Прежде всего эта неустроенность связана с буржуазным общественным устройством. Писатель признает роль среды в формировании взглядов и поступков человека. При этом больное общество чаще всего порождает «больные», ведущие в тупик, теории. Именно социальные причины способствуют тому, что далеко не худшие силы общества идут неверными путями: подполье (уход в себя), самоубийство, преступление, пьянство, обогащение. Отношение Достоевского к социальной действительности больного общества явно негативное.