— Это дело; постойте на крыльце. Возьмите зонтик.
— Зонтик, ваш… стоит ли для меня-с? — пересластил капитан.
— Зонтика всякий стоит.
— Разом определяете minimum прав человеческих…» [10,213]. На деле Игнат Лебядкин не считает себя ниже зонтика Ставрогина, он даже позволяет себе жить за счет Ставрогина. Тут ирония. Но и шутовство, лакейство. Оно прослеживается даже в языке: что для Ставрогина «крыльцо», то для Лебядкина «крылечко».
В Лебядкине, конечно, сложности меньше. Эволюция от Лебедева к Лебядкину — упрощение. Ради укрупнения одной стороны сложного. Лебедев бьет на жалость, Лебядкин — на шантаж. Первый способен на низкое (клевета), второй — на нижайшее (донос). Первый мыслит, второй каламбурит. У первого — Пушкин, у второго — «стишата». Лебедев любит своих близких, Лебядкин — в лучшем случае безразличен к ним. Понижение отражено и в фамилии: Лебедев — Лебядкин.
Дальнейшим этапом в понижении образа будет Максимов в «Братьях Карамазовым». Скорее прост, чем сложен. Но начало образа — Лебедев — это, без сомнения, сложность.
Наиболее полно, однако, символизируют сложность человека Свидригайлов и Ставрогин, похожие друг на друга и разные. Общее — их загадочность, таинственность, о которых я уже отчасти говорил, разбирая эти образы по первому кругу.
Свидригайлов советует Раскольникову беречь сестру, а сам уже в это время думает совершить над нею насилие. «Какое странное, почти невероятное раздвоение. И однако ж так, он к этому был способен» [7, 160]. Это — из подготовительных материалов.
Свидригайлов не лицемерит. Иначе бы его «сложность» была сложностью обычного мелкого мошенника. Но герой не мелкий, и не мошенник. Это личность трагическая. В нем идет борьба разных начал. «Холодно-страстен. Зверь. Тигр» [7, 164]. Но он не только таков. Он может быть заботливым. Способен строго, вплоть до самоубийства, судить себя.
Не менее трагичен и сложен Ставрогин. Злодей и не такой уж злодей и т. п.
Еще один сложный человек — Версилов. С одними добр, с другими зол. А наедине смеется и над теми и над другими. Одни его считают злодеем, другие — нет. Но более верна тут само-характеристика: «Я могу чувствовать преудобнейшим образом два противоположных чувства в одно и то же время — и уж, конечно, не по моей воле. Но тем не менее знаю, что это бесчестно, главное потому, что уж слишком благоразумно» [10, 8, 232].
И тут нет позы. Все это так. Его любовь к Ахмаковой есть одновременно и ненависть. Ему хочется прийти к чему-то одному, самоопределиться. Порою кажется, что он этого достиг. Но только кажется. За самоопределением — новое проявление сложности. Еще большее падение.
Для подчеркивания этой сложности автор идет даже на введение в повествование неправдоподобного: связь трагичного Версилова с уголовником Ламбертом.
Кольцо добра и зла, правды и лжи, кольцо сложности замкнуто так прочно, что найти к нему ключ — дело, кажется, безнадежное. Аркадий Долгорукий называет Версилова честным человеком. Версилов ему о себе на ухо: «Он тебе все лжет» [10, 8, 288]. Вот и замкнутость. В любом случае герой здесь сложен и противоречив. Если он сказал правду, то он лгун, если солгал, то он правдив. В истории философии подобное встречалось. Не берусь судить, знал ли Достоевский об этом. Да это и не так важно. Даже если он и взял готовую формулу, то наполнил ее новым содержанием — противоречивость, сложность человека.
Оттенением сложности является и то, что сказал-то Версилов шепотом, на ухо. Только одному Долгорукому. Тайна. Но и Долгорукому-то скорее задал загадку, чем подсказал отгадку. Сказал серьезно, не шутливо. Но тут же поспешил рассмеяться.
Подросток Долгорукий пытается разгадать загадку сложного человека, Версилова. Он занят этим с детства. Иногда ему кажется, что финал близок. Иногда, — что он лишь удалился.
Более того, в процессе разгадки тайны Версилова (не столько внешней, сколько внутренней, ибо только по первому кругу тайна Версилова — это его отношения с Ахмаковой) Подросток обнаруживает и сложность других людей. Сергей Сокольский «ищет большого подвига и пакостит по мелочам» 1[10, 8, 325]. Загадка. Ахматова, казавшаяся просто хищницей, по сути, совсем иная. Анна Андреевна, казавшаяся доброй, — хищница.
Относительно последней герой говорит: «…а человек к тому же — такая сложная машина, что ничего не разберешь в иных случаях, и вдобавок к тому же, если этот человек — женщина» [10, 8, 465]. Речь здесь идет об одном человеке. Но делается и обобщение — таковы женщины, да и вообще таков человек.
Высказывание Подростка не случайно. Ибо в процессе разгадки других людей герой обнаружил, что и сам-то он — загадка. В поисках «благообразия» он совершает не соответствующие цели поступки. Он видит в своей чистой душе паука и обобщает: «…я тысячу раз дивился на эту способность человека (и, кажется, русского человека по преимуществу) лелеять в душе своей высочайший идеал рядом с величайшею подлостью, и все совершенно искренне. Широкость ли это особенная в русском человеке, которая его далеко поведет, или просто подлость — вот вопрос!» [10, 8, 420].
Обобщение здесь на уровне национальном. Хотя слово «кажется» тут не случайно.
Много загадок открыл Подросток в человеке. Может быть, именно потому, что он подросток? Нет. Скорее наоборот. Подростку все виделось простым. Взрослея, он убеждается в своей упрощающей человека неправоте. Человек сложен, человек — загадка. Теории, человека упрощающие, находятся в подростковом возрасте. Упрощение — признак подростковости. Одна из главных мыслей романа — упрощать человека простительно лишь подростку.
Утверждение сложности человека, впервые высказанное в письме 17-летнего Достоевского, прошло через всю его жизнь и через все его творчество. Достоевский никогда не был в подростковом возрасте, в отличие от своего героя. Он сразу был уверен в сложности человека.
Одной из своих героинь, желающей верить в человека и видящей в человеке недоброе, автор дает такие слова: «Неужели человек может быть способен на такую обиду?» [3, 269]. Здесь выражена очень глубокая мысль — о границе человека.
Вопрос о границе человека ставится в науке под разными углами зрения: способность к абстрактному мышлению, орудийная деятельность. Достоевский ставит этот вопрос под углом зрения нравственности. На что способен человек в этом аспекте? На все способен — отвечает своими действиями князь Валковский. Один делает добро, другой — зло. И часто один и другой — в одном лице.
Человек безграничен. И ждать от него можно чего угодно. Добро и зло уживаются. И нельзя абсолютизировать что-то одно. Когда это делают, то мало думают об истине и больше о прагматике. Искренне болеющие о человеке пытаются найти истину. Но и они исходят из абсолютизации какой-то одной стороны человека. Какой? Это зависит от степени гуманистичности ищущего. Ибо наука и по сей день не ответила на вопрос. Существует мысль, согласно которой человек не добр и не зол, тем и другим его делают обстоятельства. Гуманистическая на взгляд первый, она совсем не такова на второй. Человек сводится к чистому листу бумаги — где же тут гуманизм? Эта точка зрения не подтверждается в должной мере и действительностью. Другие говорят, что человек зол. Отбор — выжил злой. Третьи утверждают, что человек добр. И тоже не без влияния отбора.
В спорах современников одна и та же, что и во времена Достоевского, проблема.
Достоевский высказался по этой проблеме через своих героев и их установки. Разные установки: любовь к человеку и отношение к нему более чем скептическое.
Вот подпольный парадоксалист хочет «обняться со всем человечеством». И с человеком. Идет в гости. А там разговоры одни: о жаловании, о «его превосходительстве» и т. п. Желание «обняться» исчезает. Может быть, в данном случае помеха в том, что, прежде-то всего, герой хочет обняться с человечеством. Любовь его к человеку абстрактна. А героиня другого произведения справедливо говорила: «Можно ли любить всех, всех людей, всех своих ближних, — я часто задавала себе этот вопрос? Конечно, нет, и даже неестественно. В отвлеченной любви к человечеству любишь почти всегда одного себя» [8, 379]. Еще более определенен по этому вопросу Иван Карамазов: «…я никогда не мог понять, как можно любить своих ближних. Именно ближних-то, по-моему, и невозможно любить, а разве лишь дальних» [10, 9, 296]. И далее герой продолжает: «Чтобы полюбить человека, надо, чтобы тот спрятался, а чуть лишь покажет лицо свое — пропала любовь» [10, 9, 297]. И на той же странице: «Отвлеченно еще можно любить ближнего и даже иногда издали, но вблизи почти никогда».