Много внимания Достоевский уделяет снам. По первому кругу это форма проявления сюжетики. По кругу третьему сны имеют большое самостоятельное значение. Это тоже выявление сути человека через бессознательное. В снах отчеканивается еще не оформленное на уровне сознания, но уже существующее на уровне подсознания.
Один видит в снах свое прошлое. Много, видимо, испытавший обитатель острога говорит: «…я ведь и теперь, коли сон ночью вижу, так непременно — что меня бьют: других и снов у меня не бывает» [4, 146]. Другие видят в снах будущее. Вспомните сон Раскольникова, о котором я уже говорил. Достоевский дважды в своем творчестве говорит о значимости снов. Первый раз в «Преступлении и наказании», о чем сказано выше, второй — в «Братьях Карамазовых»: «…иногда видит человек такие художественные сны, такую сложную и реальную действительность, такие события или даже целый мир событий, связанный такою интригой с такими неожиданными подробностями, начиная с высших ваших проявлений до последней пуговицы на манишке, что, клянусь тебе, Лев Толстой не сочинит… [10, 10, 166].
Понимание снов таково, что это есть способ самовыражения глубинного. Через сны человек узнает о себе такое, чего он никогда не знал.
Таким образом, по Достоевскому, глубинное, бессознательное в человеке существует и проявляется.
Какова, по Достоевскому, природа бессознательного? У нас об этом говорят мало. А если говорят, то склонны замечать, что писатель мистически смотрит на эту природу. Однако в утверждении предельно нелепом больше правды, чем в этом. Понимание бессознательного у Достоевского совсем не мистическое. Касаясь проблемы пророчества в одном из фрагментов «Дневника писателя» (в основной текст не вошел), художник отмечал: «Существует ли пророчество, т. е. существует ли в человеке способность пророческая? Говоря так, я предполагаю лишь естественную способность, заключающуюся в организме человека (или даже нации), но, разумеется, исключаю из вопроса моего совершенно тот дар пророчества, о котором говорит священное писание» [ЛН, 86, 67]. Четкий и определенный ответ.
Интуиция — не дар бога. Это естественная способность проникать в суть явлений через бессознательное. Мышкин не потому сразу узнал дом Рогожина, что обладал чем-то сверхъестественным, а потому, что глубоко проник в суть Рогожина и чувствовал связь между внутренним миром человека и миром вещей, которыми человек себя окружает. «Твой дом имеет физиономию всего вашего семейства и всей вашей рогожинской жизни, а спроси, почему я так заключил, — ничем объяснить не могу. Бред, конечно» [8, 172]. Объяснить князь не может. Но это не бред.
Бессознательное не мистично, а просто труднодоступно и пока еще труднообъяснимо. Достоевский не отрицает права науки войти в мир бессознательного. Более того, он считает вхождение в этот мир прямой обязанностью науки. Наука не имеет права отмахиваться от проблем бессознательного, она должна разрушить мистические предрассудки. Но она этого не делает. И писатель говорит: «Слишком уж высокомерно и предвзято смотрит она в наш век на иные предметы. Если б, например, наука добилась того, что дар пророчества есть дело естественное, хотя бы и ненормальное, болезненное, но свойственное организации человека, тогда, думаю, было бы чрезвычайно много разом порешено» [ЛН, 86, 70].
Достоевский, как видно отсюда, выступает не против науки (о чем у нас говорили), а против околонауки, сторонящейся сложных проблем. Она просто может заявить, что пророчество не существут. И точка. Или что оно удел больных. Но, по Достоевскому, это не довод. Об этом говорил еще Свидригайлов. А через него автор.
По Достоевскому, просто бессознательное лучше проявляется в болезненном состоянии человека. И тут возникает вопрос: что есть болезнь, а что есть здоровье? Болен ли человек, воспринимающий эти явления, или наоборот, он более здоров, чем тот, что ничего не воспринимает? Кто идиот-то?
Требовать от писателя ответа на эти вопросы нельзя. Он их ставит, а ответят пусть специалисты. Но отчасти Достоевский отвечает. Его идиоты — это видящие дальше других люди. И не является ли расстройство разума, временное расстройство, благом (не для человека, а для общества), ибо способствует проникновению в такие глубины человека, которые закрыты для «нормальных».
Сам Достоевский писал: «О том, кто здоров и кто сумасшедший. Ответ критикам» [ЛН, 83, 289]. Или: «Да моя болезненность здоровее вашего здоровья» [ЛН, 83, 420].
Действительно, пример самого Достоевского, страдающего эпилепсией, не позволяет нам просто отмахнуться от проблемы. Ибо именно этот писатель смог проникнуть в такие глубины человека, какие для остальных писателей мира оказались просто недоступными.
Не приняли ли мы отклонение за норму, а норму за отклонение? Для Достоевского этот вопрос серьезен, он не решен для него. Но писателю ясна его значимость и поверхностность его решения современниками.
Одно для Достоевского несомненно: человек культуры не всегда лучше человека природы. Ибо культура внесла в человека не только положительное. Вместе с нею человек утерял способность видеть вещи и явления в их первозданности. Мир вывернут наизнанку: добро признается злом, зло — добром, безнравственность считается нравственностью и наоборот; мысли лишенные призывают мыслить и тут же давят всякую мысль в зародыше.
В мир культуры Достоевский помещает в одном из своих романов человека природы, князя Мышкина. Первая реакция мира вывернутости — объявление Мышкина идиотом. Фактически же идиотами были они, Мышкина окружающие. Позднее герой был ими доведен до истинного идиотизма. Идиотически сильная, непоколебимая действительность не только объявляет идиотами, но и делает ими. И уже безвозвратно. Этот климат не для мышкиных. Он лишь для тех, кто и себя сумел вывернуть наизнанку в угоду вывернутой действительности. Эти чувствуют себя хорошо, считая себя и мир, их окружающий, нормой.
Живущие в затхлости не чувствуют затхлости. Чтоб ощутить, надо хотя бы на время выйти за ее пределы. Это не всем дано. Иные обречены на вечно неизменный климат. И они-то, других миров не знающие, считают, что их атмосфера самая свежая. Только человек, явившийся из мира другого, способен открыть ненормальность. Но поймут ли они-то, ничего другого не видевшие, убежденные другими и других убеждающие, что их среда — идеал? Мышкина не поняли.
Вот они-то, неспособные «светло, невинно, даже, можно сказать, пастушески» смотреть на мир, и устанавливают: кто нормальный и кто идиот. В свою пользу.
Этот-то мир и упростил человека. Мир культуры, мир новый. Новизна его проявляется в утере нравственных ценностей.
И идиоты Достоевского бросают вызов нормальным. «Посмотрела я на вас всех тогда: все-то вы сердитесь, все-то вы перессорились; сойдутся и посмеяться по душе не умеют. Сколько богатства и так мало веселья — гнусно мне это все» [10, 216–217]. Это слова «идиотки» Лебядкиной. Писатель, не отрицая культуры, зовет человека к естественности, к «идиотизму». Его идиоты не так просты. «Смотрит так, как будто не понимает того, о чем думает (идиот)» [ЛН, 83, 618]. Когда я читаю это, то вижу изображенного идиота зрительно. И думаю: может быть, он и впрямь не понимает? Ибо под влиянием внешнего не подумал ли он в пределах вывернутости? И вдруг — очнулся: о чем это я? И понять не может.
Мир сложен. Особенно мир человека. Доказательству этой сложности и посвящено многое в творчестве Достоевского. Природу человека, включающую в себя сознательное и бессознательное, понять трудно. Перед наукой — необозримое поле деятельности. Но одна наука вряд ли справится с этой задачей. Человека познает и искусство, стоящее на грани сознательного и бессознательного. Но и для искусства человек сложен. Человек остается тайной. К этому выводу пришел Достоевский, так много сделавший для раскрытия тайны. Сделал много, но своего вклада не переоценил. Он боялся, как бы люди не подумали, что тайну человека раскрыть легко. Не случайно в его романах много нераскрытого, многое остается тайной.