В планах к «Подростку» Достоевский писал как о сквозном: «множество недосказанностей» [ЛН, 77, 96]. И это не недоработка.
Это убеждение. Иначе упростишь человека. Всего о человеке сказать нельзя, не знаем всего-то. Недосказанности, тайны рассыпаны по всему художественному творчеству. Тайна Нелли: «Теперь все прошло, уж все известно, а до сих пор я не знаю всей тайны этого больного, измученного и оскорбленного маленького сердца» [3, 371]. Осталась нераскрытой тайна Версилова, ибо Подросток раскрыл лишь внешнюю его тайну. Тайна Свидригайлова ушла с ним в могилу. Намечена путем недосказанностей тайна Порфирия Петровича. Все эти тайны автор и не пытался раскрыть до конца — не та у него была цель. И когда некоторые читатели сетуют на непонятное, на недосказанность в образах Достоевского, то они видят, видимо, лишь проблематику первого круга. А при таком видении недосказанности представляются как недоработки автора. На деле же это символы непознанной сложности человека.
Только раз, один только раз Достоевский чуть не пошел на поводу такого читателя. И даже пошел на поводу. Он написал «Исповедь Ставрогина», самое ненужное, самое чуждое его творчеству. У него есть и другие исповеди, они тоже не нужны для читателя, умеющего думать. Но они все же не взрывают романы изнутри. «Исповедь Ставрогина» взрывает. К счастью, ее не пропустили в печать. Это, пожалуй, единственный случай в литературе, когда цензурные рогатки принесли ей пользу. Позднее, в других изданиях, Достоевский мог бы включить «Исповедь» в текст романа. Но не включил. Он, видимо, понимал, что включение разрушило бы роман через разрушение главного героя. Ставрогин, таинственный Ставрогин, личность предельно загадочная, самая загадочная во всей русской литературе, оказался бы заурядным уголовником. И это породило бы мысль о простоте человека. Уж если этот прост, как репа, то о какой же сложности человека можно вести речь. Катков спас роман. Исправил минутную слабость большого художника. И при оценке Каткова этого факта нельзя забывать. Ставрогин остался загадкой, тайной, символом беспредельной сложности человека, в которую можно проникать, но конца этому проникновению не будет. Не по ограниченности (умственной или чувствительной) проникающих, а по беспредельной сложности объекта.
Забыли человека — был упрек Достоевского другим. Он вспомнил. Поставил вопрос о глубине человека. Многое вскрыл в этой глубине. Показал противоречивость человека, его неоднозначность. В этой неоднозначности, в безбрежности, широкости, сложности человека Достоевский увидел и нечто устойчивое, определенное, устоявшееся. Это — личность человека.
Личность можно рассматривать как становление (объект) и как ставшее (субъект). В обоих этих планах — социальном и философском — анализирует проблему личности Достоевский. Но большее внимание он уделяет аспекту философскому. Недаром в его произведениях так уплотнено время. Ибо автору важно показать, какова личность, а не как она формируется. Последнее требовало бы более длительного отрезка времени. Достоевского интересует не столько история личности, сколько ее логика (в широком смысле, включающем в себя и алогичное). Его герои чаще всего даны, заданы. Формирование их личности — штрихами, о их прошлом.
Личность, по Достоевскому, есть духовная индивидуальность. Она самоценна. Недаром в произведениях писателя личность никогда не выступает как часть какого-либо «дела», а всегда «дело» — аспект проявления личности. Личностью нельзя жертвовать ради любого дела. Никто не имеет права посягать на чью бы то ни было личность. Касаясь проблем спиритизма, Достоевский писал: «Отнятие всей личности и духовной свободы у людей, умерщвление личности. В этом смысле спиритское учение есть учение страшное. Никакой сатана, кроме настоящего, не мог бы придумать ничего подобного» [ЛН, 83, 414]. В этой же записной тетради писатель отмечал: «Заявить личность есть самосохранительная потребность» [ЛН, 83, 430].
Предвидя посягательство на личность, Достоевский призывает: «Не уничтожайте личность человека, не отнимайте высокого образа борьбы и долга. Об этом много еще будем говорить» [ЛН, 83, 538].
Много говорить уже не пришлось — рядом была смерть. Но. очень много по этому вопросу было уже сказано, ранее.
Подчеркивая самоценность личности, Достоевский говорит, что она для него аксиоматична: «Слово Я есть до того великая вещь, что бессмысленно, если оно уничтожится. Тут не надо никаких доказательств, всякое доказательство несоизмеримо. Мысль, что Я не может умереть, не доказывается, а ощущается, ощущается, как живая жизнь» [ЛН, 83, 555].
В «Дневнике писателя» Достоевский критикует буржуазию за ее понимание «интересов цивилизации»: «Интересы цивилизации — это производство, это богатство, спокойствие, нужное капиталу» [1895, 11, 52]. В «интересы цивилизации» здесь не входит главное — личность человека. Духовным пренебрегают ради материального. Личность — для производства, а не производство — для личности. Такое Достоевский не принимает.
Было бы неверным понимать взгляды Достоевского как проповедь индивидуализма. Достоевский не хочет противопоставлять личность общности. Он лишь требует от общности уважения личности. Индивидуализм же писателем отрицался всегда. Вот один из его героев высказывает тезис: «Личная свобода, то есть моя собственная-с, на первом плане, а дальше знать ничего не хочу» [10, 8, 62]. Этот тезис далее раскрывается. «Я никому ничего не должен, я плачу обществу деньги в виде фискальных поборов за то, чтоб меня не обокрали, не прибили и не убили, а больше никто ничего с меня требовать не смеет. Я, может быть, лично и других идей, и захочу служить человечеству, и буду, и, может быть, в десять раз больше буду, чем все проповедники; но только я хочу, чтобы с меня этого никто не смел требовать, заставлять меня, как господина Крафта; моя полная свобода, если я даже и пальца не подыму» [10, 8, 62–63].
Сам герой, по сути, не таков. Но не это здесь важно. Важен принцип, в котором чувствуется стремление защитить свою личность. Стремление благородное. Но так как оно переходит границы, то становится и не благородным: «знать ничего не хочу», кроме своей личности. И недаром герой живет по другим принципам: хочет все знать. Он не индивидуалист.
Против замыкания личности в себе; против ее обособления выступает Достоевский. Эта мысль проходит через весь «Дневник писателя». В записных тетрадях она сконцентрирована в кратком изречении: «Нет общего дела, а потому все разбились на личности» [ЛН, 83, 550]. Это не против личности, а против обособившейся личности. Личность, если она есть, должна посвятить себя служению не только себе.
Достоевский предъявляет к личности, как к самоценности, высокие требования. Личность не может быть игрушкой среды, она относится к действиям среды избирательно, сама влияет на среду. И человек сам несет полную ответственность за суть своей личности.
Суть может быть разной. Личность бывает целостной или разрушенной (или не ставшей, если не было что разрушать).
Прежде всего это разделение по способности самостоятельно мыслить.
Герои Достоевского, как правило, мыслители. Не все, но многие. Есть и просто неспособные мыслить самостоятельно. Вот один из героев, Сушилов: «не высок и не мал ростом, не хорош и не дурен, не глуп и не умен, не молод и не стар» [4, 59]. Уже в форме его характеристики есть особенность: в нем нет чего-то определенного. Это тут же и подчеркнуто: «Слишком определенного об нем никогда ничего нельзя было сказать» [4, 59]. Затем следует обобщение: «Характеристика этих людей — уничтожать свою личность всегда, везде и чуть не перед всеми, а в общих делах разыгрывать даже не второстепенную, а третьестепенную роль» [4, 59].
Позднее подобная мысль о безличности будет проведена в «Идиоте»: «Богатство есть, но не Ротшильдово, фамилия честная, но ничем никогда себя не ознаменовавшая; наружность приличная, но очень м, ало выражающая; образование порядочное, но не знаешь, на что его употребить; ум есть, но без своих идей; сердце есть, но без великодушия, и т. д., и т. д. во всех отношениях» [8, 384].